Гауте Хейволл - Язык огня

Он произнес это очень твердо. Слова прозвучали немного странно, но Альма решила пока об этом не думать, она была так рада его видеть. Рада, удивлена и немного смущена.

— Как тебе там было? — спросила она.

— Отлично, — ответил он.

— Ну вот и хорошо, — сказала она. Они молча стояли на дворе, а с крыш капало. Они услышали, как открылась дверь мастерской, и на пороге появился Ингеманн.

— Ты здесь? — сказал он.

— Вроде да, — ответил он.

Ингеманн вытер руки о грязную тряпку, подошел и поздоровался с сыном за руку.

— Я тебя не узнал, — сказал он и как-то натянуто засмеялся. Теперь они стояли втроем в свете низкого мартовского солнца. Их длинные и худые тени тянулись от дома до самой дороги. Они не говорили ни об открытке, ни о подписи, но о том, почему он так неожиданно приехал.

— Мне надо поспать, — сказал он. Да и неудивительно, после суток в пути.

Вечером Альма долго не могла заснуть. Она смотрела в потолок и слушала ровное дыхание Ингеманна. Лежала и чувствовала странную пустоту, будто проговорила весь день и больше слов уже не осталось.

На следующий день он ничего не рассказывал. Он еще не отошел с дороги, так он сказал. Ему нужен сон и покой. Они пообедали в звенящей тишине, а потом он поднялся к себе и снова лег.

Он просыпался поздно. Наступил апрель. Снег растаял, голые поля чернели, легкий ветерок шелестел в лесу. Даг оставался дома всю весну. Подолгу лежать в постели по утрам вошло в привычку. Иногда он вставал после двенадцати и был едва в силах спуститься по лестнице. Все казалось очень тяжелым, каждый день был полон непреодолимых препятствий. Поэтому лучше было оставаться в постели. Альма ничего не говорила. Вместо этого она готовила его любимую еду и относила ему наверх, ставила тарелку на ночной столик, не говоря ни слова. Все переживания собирались в едва заметной морщинке между глаз. Как царапина.

Но вскоре стало легче.

Несколько недель спустя он был почти прежним. Больше не лежал в постели все утро. Вставал, принимал душ и казался необычайно веселым. Все прошло само по себе. Однажды вечером он зашел на кухню, где Альма пекла пирог. Он подкрался к ней сзади и осторожно закрыл ладонями ей глаза. Она немного смутилась, такое случилось впервые. Как-то странно, но и приятно.

— Кто это? — спросила она в шутку.

Он не ответил.

— Я, наверное, знаю, кто это, — продолжала она.

Он по-прежнему не отвечал.

— Отпусти, — сказала она наконец. И засмеялась, пытаясь вырваться, она все смеялась и смеялась, а он все держал ладони на глазах. Он держал ее крепко, а она вертелась из стороны в сторону. Потом вдруг он ее отпустил.

Он опять стал самим собой, добрым, милым мальчиком, которого она так хорошо знала. Она улыбнулась и сказала:

— Тебе надо отрастить волосы.

Шли недели. Даг и Ингеманн ходили стрелять по мишени каждое субботнее утро, как в былые времена, а она оставалась дома и пекла хлеб. Они делали по пять выстрелов каждый, потом вставали и пересекали поле, чтобы разглядеть черный кружок, сначала Даг, за ним Ингеманн, сунув руки в карманы, а вернувшись домой, они ели свежий хлеб, и, пока Альма его резала, от него шел пар.

Настала середина лета. Началась жара. Она шла волнами с равнины в сторону Брейволла. Дагу исполнилось двадцать. Ласточки кружили высоко в небе. По вечерам он садился в машину и ездил на озеро Хумеванне купаться. Она не знала, что он там один. Что он в одиночестве плавал к подводной скале в тридцати метрах от пляжа.

Волосы отросли. Теперь они прикрывали череп. Она радовалась, что он вернулся. Радость переполняла душу каждый раз, когда она его видела. Но что-то было не так. Она радовалась, она улыбалась, чего уже давно не случалось. И все-таки между глаз оставалась морщинка, и она не разглаживалась.

Все лето он прожил в своей комнате. У него было радио и старый проигрыватель, и по вечерам и ночью сверху доносилась музыка. Он ничего не рассказывал о времени, проведенном у границы с русскими, только однажды упомянул, что видел волка. Первые дни она старалась быть веселой, и на пару с Ингеманном они засыпали его вопросами. Но с каждым вопросом глаза его будто мрачнели, что-то случалось с лицом, оно каменело, и настроение за столом становилось странным и давящим. Чем дальше, тем реже они расспрашивали его. А потом и вовсе перестали, и она, и Ингеманн. Лучше оставить все как есть и делать вид, что ничего не произошло. Оба понимали это. Все, что им довелось услышать, — история про волка. Вот такая.