Гауте Хейволл - Язык огня

Я долго просидел у Эльсе и Альфреда.

Они были спокойны и откровенны со мной, так что не пришлось больше объяснять, зачем я приехал, почему я хочу писать про пожары. Им и так все было ясно. Они читали мои предыдущие книги, и я понял, что они верят в меня и в то, что я смогу написать про пожары правильно и достойно. Я почти не делал записей. Слишком сильно захватил меня разговор. Хозяева говорили тихо. Что-то происходило с людьми, когда разговор заходил о пожарах. Они понижали голос и рассказывали медленно, вдумчиво и очень подробно. И мне вдруг показалось, что они боятся быть моими информантами.

— Уже очень много времени прошло, — сказала Эльсе с какой-то внезапной безнадежностью в голосе. — Больше тридцати лет. Целое поколение.

И тут неожиданно она показала на меня.

— Да вот, ты, — сказала она, — ты тогда только родился.

И потом добавила с удивительным блеском в глазах:

— И посмотри на тебя сейчас!

Тогда Альфред рассказал всю историю. Он воспользовался временем до моего приезда, чтобы вспомнить ее всю. Теперь он говорил спокойно и медленно, как и положено бывшему банковскому служащему. Иногда он глубоко вздыхал.

Итак…

Когда он закончил рассказ, на секунду наступила тишина. Альфред сидел, уставившись в одну точку слева от меня — там было окно, в котором виднелась дорога к дому поселковой администрации.

Потом Альфред рассказал историю о мужчине, который взорвал себя, а мать после этого ходила и собирала его останки в передник. Не знаю, почему вспомнилась эта история, она, строго говоря, не имела никакого отношения к пожарам, и все же она была кстати. Альфред рассказал ее внятно и спокойно, отчего история показалась еще более шокирующей. Мне не надо было записывать, забыть такое невозможно.

Когда я собрался уходить, мы вспомнили про письмо. Было еще письмо. Мы с Эльсе остались в гостиной, Альфред отправился на поиски. Пока его не было, она произнесла немного отстраненно, как бы сама себе:

— Такой хороший мальчик. Лучший в мире мальчик.

Думаю, Альфред точно знал, где лежало письмо, потому что вернулся он моментально. Я взял письмо, а Эльсе и Альфред сидели молча и ждали моей реакции. Я держал лист тонкой бумаги формата А5, исписанный с обеих сторон. Почерк чуть наклонный, немного детский. Я начал читать со смесью благоговения и чудовищного любопытства. Дочитав, я сказал:

— Он ведь был… совсем неглупым.

— Да, — ответил Альфред. — Он был умным парнем.

Вот и все. Потом я перечитал письмо еще раз, будто что-то осталось непонятым или незамеченным. — Можешь взять его, — сказал Альфред, пока я складывал письмо. — Мне оно не нужно. Бери!

Сначала я колебался, но потом все-таки сунул его во внутренний карман. Я не был уверен, благодарить мне хозяина или Альфред должен благодарить меня, и в результате мы оба промолчали. Встав и выглянув в окно, я увидел поля и фонари вдоль дороги. По пути в коридор я обратил внимание на картину над телевизором. Она была совершенно черной с золотой надписью: «Все милостью Его».

Альфред проводил меня до крыльца в вечерней прохладе. По его виду казалось, он не хочет, чтобы я уходил, или же что он забыл мне что-то сказать. Какую-то деталь. Пропустил что-то важное, что могло бы изменить всю эту историю. Лес вокруг нас совершенно почернел и словно придвинулся ближе за те часы, что мы провели вместе. Он стоял темной, непроницаемой стеной, но небо с длинными, как полозья, облаками еще оставалось ясным и светлым. Мы спустились с крыльца, и Альфред проводил меня до машины. В тишине раздавались только наши шаги. Изо рта вырывались тонкие, прозрачные облачка пара. И тут Альфред сказал:

— Ты так похож на отца. Он нам всем очень нравился. Отличный был человек. Жаль, что его больше нет.

Его так долго ждали, что, когда он родился, будто чудо случилось. На славу скроенный малыш. Он был их единственным сыном, и ему не приходилось ни с кем делить родительскую любовь. Он много времени проводил один, любил сидеть за кухонным столом и рисовать, пока Альма готовила еду. Он рано научился читать. Еще до школы он сумел по слогам прочитать уйму книг из народной библиотеки в доме поселковой администрации. Он ездил туда на велосипеде и возвращался домой с мешком книг на руле. Потом он читал и писал лучше всех в классе. Он писал длинные рассказы, все с ужасным, часто кровавым концом. Полные драматизма, бередящие душу тексты плохо вязались с самим мальчиком. Он был очень тихим и стеснительным. И просто излучал доброту. Не говоря уж о том, каким он был вежливым. Никто не кланялся так глубоко и не благодарил так горячо. Никто не был так внимателен и не помогал с таким рвением. Он никогда никому не отказывал. Обычно он помогал пожилым людям, когда надо было убрать снег, принести дров или покрасить дом. Ингеманн и Альма прямо сияли, как только речь заходила о Даге. Иногда кто-нибудь спрашивал, как им удалось воспитать такого невероятно отзывчивого сына. Им было нечего сказать, они только улыбались в ответ. Казалось, вся любовь, отданная ему с младенчества, теперь расцвела в мальчике, и он передавал ее дальше. Наверное, этим все и объяснялось — морем любви. Его действительно все любили. И он чувствовал это, всегда опуская взгляд во время разговора.