Андреа Де Карло - Уто

Отсутствие дыхательной деятельности постепенно привело к исчезновению и других функций: вся сложная система, которая поддерживала мою жизнедеятельность, без всяких усилий с моей стороны замедлила свою работу, замедлила настолько, что почти остановилась. Я в состоянии, близком к развоплощению, мои чувства с зыбкой своей поверхности опускаются в темную глубину, оставляя за собой светящийся след, подобный свечению планктона в черной и теплой воде. Я чувствую присутствие Нины, значит, у меня есть хоть какой-то зритель, но очень скоро мне кажется, что зритель мой постепенно расплывается, и еще я вижу свет вдали, он озаряет меня и согревает, мне кажется, что в том, что я делаю, есть глубокий смысл, а потом мне кажется, что смысла нет вообще ни в чем, а есть только система условных обозначений, придуманная, чтобы дать вещам хоть какие-то имена.

Мне казалось, что мои чувства приобрели немыслимую остроту и в то же время утратили всякую чувствительность, что я занимаю твердое положение в пространстве и куда-то опрокидываюсь, что я одновременно вверху и внизу, что я обладаю бесконечной силой и всю ее истратил, что я мчусь куда-то прочь, увлекаемый подземным потоком все ниже и ниже, туда, где царит мрак, а потом взлетаю наверх, как на американских горках в Луна-парке, но только страшно медленно, неспокойно и невнятно, в лениво-бешеном темпе. Я и существовал, и не существовал, я видел каждую промчавшуюся секунду словно под микроскопом и вместе с тем смотрел на все из далекого далека и со страшной высоты, с веселым чувством невесомости и полного отчуждения от вещей, людей и чувств. Я был без границ и контуров, ни один сигнал из внешнего мира до меня не доходил, мне не к чему было приложить силу, не на чем установить равновесие. Я был лишен абсолютно всего.

Я погрузился в темноту без всякого проблеска, канул в бездну без возврата, но вдруг бледная полоска света просочилась сквозь мои веки, и мне пришлось вернуться на поверхность звуков и ощущений, точно подводной лодке, которую канатами вытащили со дна, где ей было так хорошо.

Он открывает глаза, он лежит на полу, Марианна, склонившаяся над ним, смотрит на него, зрачки ее расширены от ужаса. Витторио припал ухом к его рту.

– Да, он дышит, – говорит он с тревогой, смешанной с яростью. Подкладывает руку ему под затылок, поддерживает его голову.

Нина плачет беззвучным плачем, сидя на полу, прислонившись спиной к холодильнику, Джеф-Джузеппе стоит рядом с мертвенно-бледным лицом.

– Все в порядке, все в порядке, – попытался сказать я но мне никак не удавалось вновь обрести голос, мне понадобилось несколько секунд, чтобы меня наконец услышали.

– Но что же все-таки случилось? – спрашивала Марианна вне себя от волнения, желания понять, а может быть, и просто страха. Она даже не сняла сапог, Джеф-Джузеппе и Витторио тоже, от рифленых подошв растекались по ковру ручейки тающего снега.

– Он перестал дышать, – подала от холодильника голос Нина, порой он срывался на визг, она дрожала и шмыгала носом, как ребенок.

– Как это, перестал? – спросил Витторио своим голосом-мегафоном. – Сознание потерял или что?

– Просто перестал, и все, – сказала Нина. – Сказал, что перестанет дышать, и перестал.

Марианна смотрела на меня, бледная, трясущаяся, словно ей предстояло великое посвящение.

Но сейчас у меня не было никакого желания разыгрывать мелодраму, я приподнялся и сел, хотя у меня все еще кружилась голова, и сказал Витторио:

– Да оставь ты меня, я чувствую себя прекрасно.

Он все еще держал меня за плечи.

– Подожди. Объясни ты мне… – сказал он.

Его руки художника-ремесленника-дровосека судорожно сжались, Марианна нервно дышит, раздувая ноздри, зрачки расширены. Нина с вытянутым лицом, она изумлена, она чувствует себя виноватой, она ничего не понимает, она сидит, сгорбившись.

А я уже встал на ноги, уже улыбался. Я сказал им:

– Тут и понимать нечего. Я чувствую себя прекрасно, не волнуйтесь. Я не сделал ничего особенного.

Осторожно переставляя ноги, я пересек гостиную, уже ни на кого не глядя, все свое внимание сосредоточив на том, чтобы идти не шатаясь.

Фолетти молча застыли на своих местах, и, даже не глядя на них, я чувствовал их учетверенное смятение.

Марианна спрашивает меня, не хочу ли я поехать вместе с ней в ашрам. Разговаривая со мной, она засовывает в две матерчатые сумки рубашки, брюки, майки и кофты, отглаженные и тщательно сложенные.