Андреа Де Карло - Уто

Витторио все это время держался в стороне, всем своим видом выражая безразличие, он лишь приветственно махнул мне рукой, но не улыбнулся и не подошел, он озабоченно направился к камину, словно огонь в нем должен был вот-вот потухнуть.

В половине двенадцатого я спустился завтракать, в голове моей роились слегка поблекшие воспоминания о вчерашнем вечере. В гостиной не осталось и следа от вчерашнего визита гуру: исчезли бумажные гирлянды, фортепьяно закрыто, диваны и кресла приведены в порядок, сквозь сон я слышал, как тщательно чистили пылесосом ковер, уничтожая все до последней крошки. Снег перестал идти, Витторио уже успел расчистить все подходы к дому и тропинку к полянке, его лопата с красной ручкой все еще стоит у одного из окон. «Рейнджровера» на месте нет, не видно и никого из семейства Фолетти и даже собаки Джино.

Я отправился в кухню и выставил на стойку все, что нашел в холодильнике: баночки, пакеты, салат и сладкое, – мне казалось, что я голоден еще со вчерашнего дня.

Шум у входа, это одна из раздвижных дверей. Я застываю на месте, но это оказалась Нина с собакой, она сняла пуховик и теплые сапоги в барокамере, кивнула мне через стекло.

Вот она вошла в гостиную, щеки у нее порозовели, напоминают свежее яблочко.

– Как поживаешь? – спросила она, стараясь не встретиться со мной взглядом.

– Хорошо, – ответил я.

Так и не поймав ее взгляда, я все же понял, что мои акции со вчерашнего дня сильно возросли, меня прямо затрясло от возбуждения, но все движения стали четче и увереннее. Я показал ей на заставленную едой стойку:

– Хочешь чего-нибудь?

– Нет– нет, – ответила она и покачала головой, словно я предлагал ей героин или крысиный яд.

Но она не улизнула по обыкновению в свою комнату, а принялась расхаживать вокруг меня, поводя плечами и напевая песенку без слов.

Я проглотил, почти не разжевывая, кусок ржаного хлеба с фруктовым джемом.

– А ты как поживаешь? – спросил я ее.

Разговоры ни о чем мне всегда давались с трудом, тем более разговоры с хорошенькими девушками, а Нина была хорошенькая, хотя и слишком тощая.

Нина подняла на меня глаза и тут же отвела их. Потом подошла к холодильнику, налила себе полстакана соевого молока и поднесла стакан к губам – взгляд ее скользил по гостиной.

Я смотрел на ее белые джинсы, туда, где складки образовывали маленький треугольник на границе со свитером из овечьей шерсти персикового цвета, под треугольником – пустота, мне бы хотелось, чтобы на ней было хоть немного больше мяса. Я смотрел на ее белую шею, пока она делала вид, что пьет соевое молоко, на самом деле она не проглотила ни глотка, просто мочила в молоке губы – оправдать свое присутствие рядом со мной. Я тоже думал, какую бы позу мне принять, больше всего я опасался выглядеть таким, как все, не удержаться на высоте своих о себе представлений и, чтобы избежать этого, всегда в мыслях держал перед собой зеркало, в котором я отслеживал все свои жесты. После вчерашнего вечера мне было легче справиться с этой задачей, я делал это почти машинально, не задумываясь.

Она внезапно повернулась ко мне с еще почти полным стаканом, губы ее были испачканы белым.

– Вчера вечером ты просто потряс всех, – сказала она. – Ты гениально играешь.

Я улыбнулся через силу, стараясь смотреть ей прямо в глаза, не краснея и не смущаясь. Но и она тоже, видимо, вынуждена была делать над собой серьезное усилие, чтобы преодолеть собственную неуверенность и так откровенно говорить со мной: она колебалась между желанием нахамить и инстинктивным стремлением сбежать, бесстыдством и робостью, слабостью и спесью папенькиной дочки.

УТО: Тебе понравилось?

НИНА: Да. Никто не ожидал ничего подобного.

УТО: А ты?

НИНА: Я же уже говорила. Напрашиваешься на комплименты?

(В ней прорывается неожиданная грубость, это у нее от отца, она сама напугана и делает несколько шагов в сторону от меня.)

УТО: Видишь ли, меня не очень волнует, что думают обо мне другие. Я играю для себя.

(А вот это неправда, если бы у него не было слушателей, хотя бы просто воображаемых, но неотрывно следящих за каждым его движением, у него наверняка пропало бы всякое желание играть.)

НИНА: Знаю. Но все-таки это было потрясающе. У тебя сумасшедшие пальцы. Да и музыка бесподобная.

Она поворачивается к раковине, выливает молоко, быстро споласкивает стакан, чтобы скрыть, что она так ничего и не выпила; он снова смотрит на ее ягодицы, обтянутые белыми джинсами. Прищурив глаза, она облокачивается на стойку. Он тоже прищурил глаза, тоже уперся одним локтем в стойку, между ними расстояние в метр.