Пол Тот - Ш-ш-а...

Р:

– Мы предлагаем понаблюдать.

Б:

– До утра. Может, утром увидим, как он себя чувствует. Может быть, в голове прояснится. Поймет положение дел. Если да, выпишем. Если нет, ну, тогда…

– Не знаю, ребята, – сказал Эйбрахам. – Похоже, он в полном сознании. Сынок, ты в сознании? Знаешь, кто президент?

– Президент чего?

– Соединенных Штатов, господи помилуй.

– Не интересуюсь историей.

Р:

– Видите?

Эйбрахам:

– Минутку. Знаешь, где живешь?

– В квартире неподалеку от церкви. В окно крест виден.

Эйбрахам:

– А как улица называется, знаешь?

– Хикс-стрит.

– Что было прошлым вечером? Ты принимал наркотики?

– Одна девушка что-то дала. Что – не знаю. Зеленая таблетка.

Эйбрахам взглянул на блондина, а потом на рыжего.

– Ну, ребята, как думаете?

Р:

– Не знаю.

Б:

– Торазин?

Эйбрахам:

– Сынок, тебе когда-нибудь лекарства прописывали? Психиатрические препараты?

– Нет.

Эйбрахам:

– А родителям?

– Родители просто пили, и все.

Эйбрахам:

– Лучше ночь тут полежи. Утром выпишем. В любом случае отсюда сейчас добираться небезопасно. У тебя семья есть?

– Нет.

Эйбрахам:

– А друзья? Ну, не важно. После девяти что идет?

– Десять.

– Ну, ребята, уже кое-что. До десяти он умеет считать. Тебе надо газеты читать, Рей. Надо знать, кто президент.

– Зачем?

– Ты психотерапию когда-нибудь проходил?

– Нет.

– А по – моему, надо бы. Мы здесь по средам проводим бесплатные групповые сеансы. Завтра среда. Мне бы хотелось, чтоб ты поприсутствовал завтра утром. Я всегда настоятельно рекомендую ребятам вроде тебя. Не повредит в любом случае. Стоит попробовать. Если захочешь и дальше ходить, то ходи, если нет – твое дело. Но что бы ты ни принял, чего б ни нанюхался, ни накурился, ни проглотил, ни вколол, я, глядя на тебя, сразу скажу, что это неудачная мысль. Не пойми меня превратно. Садиться на наркотики всегда плохо. Все равно что совать в огонь руку. А если у тебя на ладони и без того ожог первой степени… Понимаешь, к чему я клоню? Кстати, Рей, президент у нас Кувер. Джером Кувер. Либеральный говнюк.

Вошедшая в палату медсестра пробудила меня от странного сна, в котором я слышал, как радио играет регтайм, а диктор рассказывает о какой-то войне, которая где-то идет, тогда как ни в палате, ни поблизости нет никакого радио. Такое впечатление, будто я всю ночь не спал, слушал. Причем сон продолжался и утром: я готовлюсь отправиться на небеса, а убитый передо мной солдат оглянулся и спрашивает:

– Хочешь сказать, тебя пустят?

– Как там, черт побери?

– Хрен с ними, с небесами, если ты туда явишься.

Отвернулся и снова пошел на войну.

– Пойдемте, мистер Пуласки.

Чувствую себя трясущейся гремучей змеей, полной яда. Все еще ощущается действие зеленой таблетки. Кожа слиплась от пота, словно тело очищалось сгорая, но не расслабилось в чистоте, по крайней мере, на другой день. За каким дьяволом проклятая сестра меня будит?

– Одиннадцать часов, мистер Пуласки. Пора на психотерапию.

Я почему-то понял, что должен идти. Если не пойти, то меня тут запрут, проведут шоковую терапию, убьют электрическим током и выбросят в мусорный бак, куда выбрасывают ампутированные части тела.

– Фамилия президента Кувер.

– Да, мистер Пуласки, очень хорошо. Сознание проясняется. Но если не поторопитесь, опоздаете.

– Терапия по средам. Сегодня среда.

– Опять верно. Ну, давайте вставайте.

Она помогла мне подняться, повела по коридору. Выйдя из коридора, я краем глаза заметил койки и аппараты, каких, пожалуй, никогда еще не видел. Кто знает, что делают с людьми в этих кабинетах? Почти все пациенты лежат в одиночестве. Никаких свидетелей. Почти все двери закрыты. Не дом, а какой-то фильм ужасов.

Сестра привела меня в кабинет с мягкими кушетками, оранжевыми стульями. Цвета тошнотворные, но не настолько, как сидевшие на стульях люди. Сначала я увидел толстую коротышку с выбритой головой. Потом косматого парня с руками и ногами, растопыренными, как при игре в веревочку. Потом еще одну женщину, склонившуюся вперед, присасываясь к сигарете с таким видом, будто туда насыпан волшебный порошок.

Все на меня посмотрели и отвернулись. Явно нежеланный гость. Хмурятся, ворчат, ерзают. Смотрят на стены, в окна, в пол, в потолок, только не на меня. Наконец, я сел сам по себе на кушетку, оставив место еще для двоих с одной и с другой стороны, потому что, думаю, если сесть посередине, то всем станет ясно, что мне не хотелось бы иметь соседей. Настенные часы вроде школьных идут беззвучно, не тикают, то ли чтобы не раздражать никого, то ли чтобы мы позабыли о тикающих секундах, и время тихонько текло в никуда. Я уставился на свои ступни, притоптывающие под действием слабого электрического заряда в лодыжках, несмотря на мои увещания: «Успокойтесь. Не привлекайте внимания».