Бахыт Кенжеев - Младший брат

— Сколько же я проспал?—встрепенулся Марк.—И как ты сюда попала?

— Часа полтора ты спал. И дверь забыл запереть, растяпа. А номер комнаты мне эта добрая Ира сказала. Мы снова будем бродить по городу? Так красиво здесь. Или не надо. Будем просто тихо сидеть и разговаривать, долго-долго. Тебе что снилось?

— Ничего. Ничего страшного. Как хорошо, что ты пришла. Дождь любишь?

— С тобой я все люблю.

— Хитришь.

— Немножко.

— Не беда. Может быть, дождь пройдет, а нет—будем разгуливать под твоим зонтиком. У меня еще виски есть, хочешь? Коганы подарили. Он говорил все быстрее и лихорадочнее, иногда чуть заикаясь.—Видом из окошка тогда полюбуйся, мне одеться надо. Да нет, какая там стыдливость! Просто у кого-то из французов сказано, что ничего на свете нет прекраснее раздевающейся—или одевающейся? запамятовал—женщины и отвратительнее мужчины. Тебе нравится гостиница? Конечно, та же бетонно-стеклянная коробка, как остальные. А все-таки на острове город так дивно виден. А из номеров на другой стороне коридора можно увидать настоящую мечеть. Татарскую. Бар в Ташкенте помнишь?

Торговали в ташкентском баре при гостинице на рубли, но русских, в смысле советских, в этот храм западного разврата, открытый до двух часов ночи, не пускали. Точнее, пускали, и даже многих, но исключительно по знакомству. Музыка играла примерно такая же, как на сочинском пароходике, из напитков подавался виноградный сок, теплая водка и теплый же коктейль «Праздничный»—вязкая, липкая, поразительной убойной силы помесь коньяка, шампанского и кофейного ликера. Тюбетейка, вышитая золотом по малиновому бархату, то и дело сползала с головы пожилого узбека, покуда ее обладатель доказывал Клэр, что советский народ не хочет ни атомной войны, ни обычной, и пускай она, Клэр, по возвращении в свою Америку всем расскажет, что мы не хотим войны, ни обычной, ни ядерной, что мы в прошлую войну потеряли двадцать миллионов человек, а если вы, американцы, знаете, что мы не хотим войны, и сами уверяете, что ее не хотите, зачем же вы понастроили по всему свету военных баз, зачем вы бомбите беззащитный Северный Вьетнам? По завершении своей жаркой речи он стал приставать к Клэр, за что едва не схлопотал по морде от Марка.

— Хватит с меня этих баров.

— Да? А я как раз собирался отвести тебя на двенадцатый этаж, у меня завалялась десятка в нормальных деньгах. Знаешь, для тебя это— пародия, а для меня—как бы шикарная жизнь. Ладно, не дуйся, я пошутил. Как там Хэлен — все хромает?

— Боюсь я ее, Марк. Она нам не может подстроить какую-нибудь пакость?

— Снявши голову, по волосам не плачут. Да и что она может? Я, кстати, рад, что ты с ней познакомилась. Показательный она тип. Ты не задумывалась над тем, какая главная черта всех коммунистов, фашистов и прочей радикальной швали? Им заранее известна истина. В высшей инстанции. И людей они разделяют на тех, коим эта истина тоже явлена, и тех, кого следует, по непониманию ее, истребить. Во всяком случае, заткнуть рот.

— Наверное. Ты меня правда любишь, Марк?

— Больше жизни.

— Все так говорят. А потом все возвращается на круги своя. Не станешь же ты из-за меня отменять свою хваленую свадьбу.

— Кто знает. Видишь, как много всего нагромоздилось. Что бы ты сделала на моем месте, а?

— Ну зачем ты спрашиваешь, милый. Я обнять тебя могу, поцеловать могу — крепко, вот так, — а велеть ничего не могу, и подсказать не могу, и прав-то никаких у меня на тебя нету...

— Пошли отсюда, Клэр.

— Куда?

Дождь превратился в ливень. Ветер с Невы сплошными струями колотился в оконные стекла. Идти было в самом деле некуда. Но не оставаться же в номере, не блуждать же несытым взглядом по голым салатовым стенам, переводить покрасневшие от недосыпания глаза с кровати на тумбочку, с настольной лампы на глухую дверь, с халата, брошенного на пол, на пустую бутылку.

— Хотя бы в буфет. Я тоже не герой романа—жутко проголодался. К тому же здесь сказочный кофе,—оживился он,—эспрессо. Не соблазняет?

«Они вошли в пустое кафе и сели в углу, лицом к большому окну. Парень заказал две чашки двойного кофе и два стакана шампанского, только пить они не стали. А еды поначалу не взяли, но потом парень вернулся к прилавку и набрал бутербродов полную тарелку. И опять почти ничего они не тронули, а хорошие были бутерброды. Говорили по-русски, только очень тихо. Нет-нет, ничего особенного я не заметила. Просто разговаривали, за руки держались, к середине девушка ужасно разволновалась, но они совсем недолго просидели, минут двадцать. За ними еще одна девушка зашла, беременная. Ну, может, полчаса сидели, я не помню. Кофточка на этой, на первой, была красивая — черная такая, вроде и бархатная, но с блеском—синтетика, наверно».