Бахыт Кенжеев - Иван Безуглов

- Это, слава Богу, пока еще не запрещено, - сказал Баратынский, - однако я не поручусь за завтрашний день.

- Ты все-таки настаиваешь на том, что твои два миллиона должны находиться в России? Одумайся, Иван. Все твои заместители против этого.

- Включая, естественно, и меня, - Самоуверенный, как у всех бухгалтеров, взгляд Баратынского словно подчеркивал, что в своей скучной области цифр и балансов он обладает непререкаемым авторитетом. Евгений был честным, хотя и ограниченным служакой, и когда год назад его временно назначили исправлять бухгалтерские обязанности, с радостью ухватился за новую должность, обнаружив, что в ней и лежит его призвание. - Более того, сегодня я, замещая тебя, Иван, получил анонимный звонок, которым тебе настоятельно рекомендовали не лететь в Монреаль. Я думаю, что это опять шутки уважаемого господина Зеленова.

- Зачем ему это нужно?

- Ходят упорные слухи о том, что все наличные инвалютные средства русских компаний вскоре будут заморожены и направлены на погашение внешнего долга России.

Иван поднял удивленные брови.

- Только прошу тебя обойтись без лишнего патриотизма, - Баратынский раздвинул губы в безжизненной алгебраической улыбке, - лично у меня нет ни малейшего желания отдавать наши кровные денежки тупому правительству для оплаты долгов, наделанных коммунистами. Это, на мой взгляд, не патриотизм, а простая глупость, господин Безуглов.

- Принципы для Ивана Безуглова дороже любого риска, - отрезал Иван, и в голосе его Тане почудилось раздражение. - Прошу тебя, Таня, распорядиться о покупке четырех билетов и выездных визах.

- Значит, ты все-таки берешь меня с собой? - голос ее дрожал.

- Стоял выбор между тобой и Лермонтовым, но мое доверие к нему поколебалось, как ты прекрасно знаешь.

- Позволь, но не он ли сообщил тебе такие важные сведения?

- После вчерашнего я уже не знаю, на кого могу опереться. Где гарантия, что мой старинный друг не куплен на корню Зеленовым, и не играет с ним вместе в какую-то грязную игру?

Баратынский, согнув свою долговязую, облаченную в слишком короткий пиджак фигуру в церемонном полупоклоне, вышел. А Иван, замолчав, отвернулся к широкому панорамному окну, в котором виднелась одна из тех бесконечно обаятельных русских церквушек, которые были разрушены безбожными большевиками или превращены в склады и мастерские. С прошлой осени, хлопотами фирмы "Иван Безуглов" в церкви шла реставрация. Небольшие луковицы ее куполов уже светились червонным золотом, а по двору расхаживал монах-инженер, руководивший восстановительными работами. Длиннополая черная ряса странно не вязалась с большим чертежом, который он разворачивал перед двумя рабочими. Апрельский день был солнечным и теплым. Щебетали скромные московские воробьи - единственные, кроме голубей и ворон, птицы, которые отваживались залетать в этот огромный, шумный и загрязненный промышленными отходами город. Перед Иваном стояла порожняя банка из-под кока-колы и стакан. В этом не было бы ничего удивительного, если б сквозь приоткрытую дверь книжного шкафа Таня с беспокойством не увидела открытую бутылку "Джека Дэниэлса" - Иван обожал это виски, но в рабочее время, как мы уже знаем, не пил никогда. Видимо, стресс последних суток сказывался на нем. И недаром сегодня он облачился не в один из своих ежедневных темных двубортных костюмов в чуть заметную полоску, а коричневые, с легкой искрой брюки и светло-серый пиджак из ткани, которую Тане хотелось погладить своей сухощавой ладонью, чтобы ощутить мягкость и нежность шерстяной фланели. И даже ботинки были скорее спортивные - из итальянской светло-кремовой кожи, на толстой комфортабельной подошве.

В этом наряде динамичного, пренебрегающего условностями бизнесмена он казался, несмотря на озабоченность, не старше своих лет, как обычно, а даже слегка моложе. На Тане же вместо обычного строгого делового одеяния был ее лучший розовый шелковый свитер, ласковыми складками окутывавшее ее стройное тело, и простая ситцевая юбка в широких складках. Даже вдумчивый Тютчев, даже желчный Лермонтов с утра рассыпались в комплиментах - и только Иван, не подняв глаз из-за письменного стола, заваленного контрактами и бланками телефакса, принялся торопить ее на проводы Верлена. Все утро, глядя на знакомый приветливый экран своего "Макинтоша", она не могла сдержать горестной гримасы, искажавшей ее прекрасное, с точеными чертами лицо. Как необдуманно жесток бывает Иван, думала она, отбрасывая со лба непокорную прядку своих нежных и непокорных волос. Как умеет он, сам того не замечая, наносить удары по человеческому самолюбию, по беззащитной женской гордости.