Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

А может, следует поговорить с кем-то постарше, например, с учителем? Может, с Россом? Да, Росс подскажет, что делать. Потом я пойду к Кори и узнаю, нельзя ли немного у них пожить. Хотя бы на выходных. Я никого здесь не могу сейчас видеть.

По крайней мере, папу. И особенно маму.

Боже, боже! И зачем только я стала искать письмо.

6 часов вечера. Пятница, 17 октября 1986 года

Я тряслась как лист, когда звонила Россу. Сказала ему, что это срочно, и он ответил, что приедет и заберет меня. Вдалеке загрохотал гром, и первые брызги дождя смочили крышу. Мне хотелось только одного: забраться в большой теплый универсал Росса и попытаться снова почувствовать себя в безопасности. Мы еще не закончили разговор, когда я услышала, что на подъездной дорожке остановилась машина.

Поскольку у мамы вечерняя смена и дома она будет не раньше одиннадцати, я поняла, что это, должно быть, папа. Его взбесит, если здесь появится Росс, и я знала, что он никогда не позволит мне сесть с Россом в машину, пусть даже он мой учитель. Поэтому я сказала Россу, что встречусь с ним в дедушкином доме, где мы сможем поговорить наедине. Росс сказал, что будет там через полтора часа, и это все равно показалось вечностью, но затем он настоял, что отвезет меня к Кори, и я почувствовала себя лучше.

Поэтому я собрала сумку, удачно вспомнив в последнюю минуту про подарок для Кори, и оставила на подушке записку для мамы, что позвоню ей, как только попаду к Уэйнгартенам. Затем я вылезла в окно своей спальни и побежала вверх по холму в дедушкино поместье.

В настоящий момент я сижу, скрючившись, в полом дереве. Дождь начался через двадцать минут после моего ухода из дома, черт бы его побрал. Сначала он накрапывал, но к тому моменту, как я добралась до края дедушкиного сада, он поливал вовсю, и мне пришлось искать убежища внутри выгоревшего бука. Я промокла насквозь, и дерево воняет старой обугленной древесиной и мочой поссумов, но это лучше, чем сгинуть в потопе снаружи или съехать вниз головой по грязному склону.

Теперь я сижу здесь в темноте, только с маленьким фонариком, чтобы писать. Пачка писем лежит во внутреннем, с «молнией», кармане моей ветровки. Весит она немного, но ощущение такое, будто это кирпич. Мои мысли об этих письмах – полная путаница, я даже не могу о них писать. Каждый раз, когда я дохожу до них, мой разум отказывается функционировать. «Неправда, – говорит он. – Просто неправда».

Ветер свищет в деревьях, листья шелестят, а ветки стонут. Прошло полчаса, но дождь не унимается. У меня еще есть время до встречи с Россом. Пять минут у меня ушло на то, чтобы собраться, сорок – дойти сюда… Поэтому, думаю, он появится минут через пятнадцать, если, конечно, приедет вовремя. Сейчас мне нужно просто наплевать на дождь и побежать с холма к дедушкиному дому, но здесь нет электричества, и место жуткое, когда темнеет. Я достаточно напугана, после того как прочитала письма.

Глупо, но я постоянно вспоминаю то, о чем мне рассказала Кори, – про старую хижину на холмах, на границе с парком. Жуткая старая развалюха, я была неподалеку всего несколько раз, потому что меня от нее в дрожь бросает. Тони и Дэнни клянутся, что в ней водятся привидения. Правда, их это вроде не особо беспокоит, они постоянно там пропадают в сухую погоду, играя во что там играют в буше мальчишки – строят из себя беглых преступников или кого-то еще.

Ну, в общем, однажды Кори сказала мне, что видела старую хижину во сне. «Я стояла в дверях, – шепотом говорила она, – заглядывая внутрь. Было темно, и там кто-то находился. Я хотела убежать, но от страха не могла шевельнуться. В хижине было темно, но у окна стояла женщина. На нее падал лунный свет, и я увидела, что она вся в крови, и поняла, что она мертвая. Но вот что еще страшнее. Она, наверное, почувствовала, что я там, потому что оглянулась через плечо и уставилась на меня. Я с криком проснулась».

«Бедняжечка», – сказала я ей и потерла свои руки, чтобы прогнать мурашки.

«Но, Гленни, – прошептала она. – У этой женщины… у нее было твое лицо».

Черт, что за дура. Я до сих пор страшно боюсь. Не следовало такое писать. Одна вещь тревожит меня в связи с придумыванием разных историй: все эти повороты сюжета в повествовании, некоторые из них пугающие, некоторые грустные – каким образом писателю удается не пускать все это в свою жизнь? Росс говорит, что писателей – художников и музыкантов тоже – защищают их музы, но я что-то не уверена. Как-то раз я написала рассказ о девочке, у которой умерла мать, и вскоре после этого мама на неделю слегла в постель и отказывалась вставать. Я так перепугалась, думала, что она умрет. Хуже того, убедила себя, что это я убила ее своим рассказом. А потом в один прекрасный день она просто взяла и поднялась с постели, приняла ванну и вымыла голову, затем стала жить, как будто ничего не случилось. Но это заставило меня задуматься: какой же силой обладают слова?