Анна Ромеро - Тайны Торнвуда

Однако он все стоял у меня перед глазами: нездоровое бледное лицо, трясущиеся руки. Волосы у него торчали в разные стороны, как у сумасшедшего. Один глаз синий, как осколок неба, другой спрятан под повязкой в розовых пятнах.

Накрыв голову подушкой, я зажмурила глаза. Случилось что-то очень неприятное. Мистер Миллер всегда хорошо относился ко мне и к Тони, раньше, когда мы постоянно носили ему чатни [11] . Что он сделал, что папа его возненавидел? Почему он так расстроен из-за того, что мы видели нападение, и почему он написал маме записку, что с ним все в порядке?

Записка.

Я села. Поискала глазами носовой платок, затем утерла нос рукавом. Перебирая день нападения, я вспомнила, как папа кричал на маму, размахивая листком бумаги. Затем во дворе он показал тот листок Тони: «Ты носил это по просьбе твоей матери?»

За всеми этими переживаниями я забыла – но теперь вдруг разом вспомнила: мама дала Тони конверт в тот день, когда я шпионила за братом с веранды. Конверт и – я совершенно уверена – немного денег. В конверте было письмо, которое каким-то образом попало к папе.

У меня возникло сильное внутреннее чувство. Если я найду письмо, которое так расстроило папу, оно наверняка объяснит, почему папа взбеленился и напал на мистера Миллера.

Разумеется, папа мог сжечь письмо или выбросить, но я так не думала. Он все хранит, настоящая белка в том, что касается памятных вещиц или подарков, маленьких свидетельств его прошлого. Куча коробок, банок и жестянок с разными вещами рассована у него по всему сараю. Он хранит ржавые болты, сломанные детали от механизмов, которые все еще собирается починить, старые велосипедные колеса, коллекцию старинных бутылок из-под колы. Заплесневевшие альбомы с марками, которые принадлежали дедушке Клаусу, пакетики с семенами, монеты и банкноты с довоенного времени.

Если папа спрятал письмо, тогда я точно знаю, где его искать.

– Ма-ам?

Я рывком села. Дневник свалился с колен и упал на пол. Бронвен, приоткрыв дверь, заглядывала в щелочку, в пижаме, взъерошенная и заспанная. Однако взгляд ее прояснился, когда она увидела, что я уронила.

Дочь вопросительно на меня посмотрела, затем сказала:

– Уже поздно. Я увидела свет, и мне стало интересно, чем ты занимаешься.

– Просматриваю уроки языка жестов. – Подняв с пола дневник Гленды, я бросила его на постель в кучу учебников. – Ну теперь в постель, да?

Она сердито посмотрела на меня и метнула взгляд на стопку книг.

– Ты, кажется, говорила, что он скучный?

– Что? А, ты об этом? – Я положила ладонь на вздыбившуюся обложку дневника, стыдясь, что первым пришедшим на ум ответом была новая ложь. Я отбросила эту мысль, ухватившись хотя бы за частицу правды. – Ну, наверное, я в итоге увлеклась.

– Тебе удалось выяснить, кому он принадлежал?

Втянув воздух, я посмотрела дочери в глаза и сказала:

– Все еще работаю над этим. – Зевая, я засунула ноги под одеяло, расправила вокруг себя простыню и переложила стопку книг на прикроватный столик. – Что ж, тогда спокойной ночи. – Дотянувшись до лампы, я выключила ее, погрузив комнату в темноту.

Едва щелкнула, закрывшись, дверь, как я опять свесила ноги с кровати и, навострив уши, стала ждать. Голые ступни зашлепали по коридору, скрипнула дверь Бронвен. Я досчитала до двадцати. Затем, взяв со столика дневник, в темноте пересекла комнату, тихонечко выскользнула за дверь, прошла по коридору и очутилась в уединении своей студии.

4 часа дня. Пятница, 17 октября 1986 года

Боже, о боже, и зачем только я стала его искать!

Во время перерыва на ланч я сказала мистеру Эбботу, что плохо чувствую себя из-за менструации, и он отпустил меня домой. Я знала, что там никого не будет. Папа в Брисбене на работе, у мамы допоздна смена в больнице, Тони где-то болтается. Идеально, подумала я. Взяв с подоконника запасной папин ключ, я пошла в сарай. Письмо я нашла очень скоро. Оно лежало в большой старой жестяной коробке, смятое и порванное на кусочки, но я даже не потрудилась его прочесть.

Потому что увидела кое-что другое.

Это была пухлая пачка конвертов с марками старого образца, перевязанная лентой. Я унесла письма к себе в комнату и часа два читала и перечитывала. И теперь я не знаю, что делать.

Мне нужно с кем-то поговорить. Может, с Кори. Мы вроде как в ссоре, но она нужна мне прямо сейчас. Это важнее, чем глупая ссора между подругами. Выше гордости. Мне нужно только сказать: «Прости, я тебя люблю и хочу снова быть твоей подругой». Она поймет, она хорошая. Я сейчас ей позвоню, как только сердце перестанет биться в горле и я сумею собрать мозги в кучу и говорить…