Дэниэл Хэндлер - Наречия

— Как-то раз я отправился в поход с двумя друзьями, — рассказывает он в данную минуту, — в лесную чащобу в окрестностях Сан-Франциско. Один из них споткнулся и упал возле ручья, повредив себе при этом ногу.

Аллисон пропускает его слова мимо ушей и как можно дальше переносится прочь от лесов, потому что ей не дает покоя одна тайна. Почему в истории ее любви полно вот таких моментов? Почему, кто ей объяснит, с ней вечно происходит не одно так другое? Ну почему нельзя сделать так, чтобы было что-то одно, и чтобы это что-то повторялось из раза в раз? Как то стихотворение Джона Донна в копировальном салоне вместе с квитанцией, приколотой к сумке, точь-в-точь как стихотворение Джона Донна, о котором все в классе задавали один и тот же вопрос, после чего приходишь домой, выпиваешь бутылку «кьянти» и начинаешь орать на собственного мужа: «Диссертации совсем не одно и то же. Чтобы их написать, приходится вкалывать!» В ту пору Аллисон однозначно любила его, своего милого Адриана. Она любила его, когда он оставлял кипу своих работ на столе возле кассы, и она смотрела на эти листы. Его первые комиксы были про конец света, про то время, когда вулканы выходят из себя и сжигают все дотла в Детройте, Лос-Анджелесе и других городах, где Адриану доводилось жить. Ад на Земле, девять выпусков. Аллисон любила их все — от первого до девятого. Бывало, сидела в ванне и читала их раз за разом, прислушиваясь к шелесту страниц. Было слишком жарко, чтобы наливать воду, к тому же Аллисон любила мужа. Адриан нацарапал на двух листках бумаги два предложения и держал их перед ней, как реплики диалога. Они были почти одинаковы, однако Адриан потратил целый день на то, чтобы убедить ее, что они важны. И Аллисон каждый день тратила впустую вместе с ним и его плечами, они опускались вниз под его рубашкой, когда Адриан наклонялся, чтобы вытащить ее за пояс из пустой ванны. Почему каждый момент не может быть точной копией этого? Потому что на самом деле существует несколько способов делать то, что мы делаем, и именно это, по всей видимости, и случилось с историей Аллисон — «Круиз комиксов» взял курс на север, к тому штату, который никогда ее не привлекал. И как только такое могло произойти, ведь как же Адриан? Посмотри на себя! Они с Китом танцуют в пустеющем баре, танцуют под песню, у которой такие слова:

После чего следует припев:

К тому времени как они поженились, в комиксах Адриана произошел некий сдвиг, как в земной коре. Теперь они были про молодого мужчину и его жену, и в них были приключения, хотя все приключения сводились к тому, какая это головная боль — младенцы. Мужчина и женщина грабили банки, пришельцы из космоса пытались испепелить их лазерами, женщина то и дело извлекала из сумочки всякую всячину, которая непременно спасала им жизнь, но никогда — никогда-никогда — им и в голову не приходило обзавестись младенцем, и в этом и заключался сладкий, с горчинкой, конец истории. Аллисон новые комиксы нравились куда меньше, чем те, что были про конец света, но уж таким курсом шел их корабль.

— Что это? — спросила она Адриана после одной ссоры, которая уже успела порядком подзабыться. И Аллисон что-то бросила в воздух. — Неужели тебе не нужен ребенок?

— Ребенок? — удивился Адриан и отшвырнул ручку, которой рисовал. — Может, когда-нибудь попозже, — добавил он, и вообще с какой стати она завела этот разговор, зачем ей понадобилось задавать такие вопросы, и вот теперь, когда песня закончилась, Аллисон спрашивает о чем-то бармена.

— Что-что? — удивляется бармен.

— «Гонконгский сапожник», — повторяет Аллисон.

— Ты уверена, что это тебе не повредит? — спрашивает Кит, стоящий, по всей видимости, позади нее.

— Это тебе, — отвечает Аллисон. — Я весь вечер пила клюквенный морс. Сон или явь? Сон или явь?

Кит усмехается и смотрит ей куда-то через плечо, после чего делает забавное движение рукой, словно что-то пишет в воздухе.

— Вряд ли, — говорит он. — Одно знаю точно: скоро настанет утро. Первым делом настанет именно оно. Я же буду смеяться своим собственным остротам до тех пор, пока бармен не принесет счет.