Виктор Попов - Чел. Роман

«Как Эсфирь», – думает Чел, разглядывая пришедшую и ее белую с золотыми блестками шаль. Он чувствует приближение бабушки, едва она выходит из своей комнаты. Табачно-шоколадный дух не оставляет ее и за городом. Шорох валенок едва уловим, но не для его уха. Он слышит их с первой прикроватной ноты. Чел надеялся, что не услышит, и случится чудо – она уснет. Но чуда пока не происходит. Остается ждать и отвечать на вопросы.

– Почему летят на свет? Я недавно спрашивала…

Разговор на эту тему, припоминает Чел, был два с половиной года назад, но он не указывает бабушке на это обстоятельство и только отвечает:

– Никто точно не знает.

– Версии?

– Солнце. Обман.

– Надо быть ученым, чтобы это предположить?

– Надо быть ученым, чтобы с этим согласиться.

– А ты что думаешь?

– Это их воспоминание о выходе из куколки. О той первой вспышке света.

– А если ночью?

– Даже ночью много светлее, чем там… внутри…

Бабушка несколько раз кивает и протягивает ноги к свету. Чел смотрит на валенки и на глаз сверяет размер.

«Впритык. Как тапки Чарли», – измеряет он на глаз и пропускает следующий вопрос:

– Они полетят с тобой?

– Что? Кто? Сестры и мама? Да.

Бабушка качает головой.

– Они.

Бабушкин подбородок указывает на террариум.

– Нет.

– И что же?

– Смотритель-заводчик возьмет к себе.

– А там?

Бабушка обводит подбородком круг.

– Не знаю, – отвечает Чел и вновь косится на валенки, мысленно прикидывая их размер.

– Где она? – как-то вдруг, в лоб, без какого-либо перехода спрашивает бабушка. Чел замирает на обитой гравированной кожей пятке левого валенка. Он, ощущая себя пойманным, не знает, что сказать. Лишь повторяет после долгой, ничем не заполненной, кроме жужжания лампы, паузы:

– Не знаю.

– Врешь! – ухмылкой разрезает комнату бабушка. Чел возмущенно дергается и разворачивается в кресле, но бабушка, не меняя положения, обрывает его так и не сорвавшийся с губ возмущенный возглас:

– Сиди! Здесь она. В тебе… Чую… Как тогда чую… Пот и апельсин… Бесстыжие…

Она вкусно улыбается, думает секунду и продолжает с расстановкой, подчеркнуто отбивая каждую точку:

– Она, как тот мой французишка. Вроде бы и нет его. А он есть. Больше чем я есть. Меня ведь нет уж давно. Как танцевать перестала, так и нет. А он есть. Главное ведь и правда – не было ничего. Он и подойти-то ко мне боялся. Я же – звезда. Прима. На первой коробке и лица-то его не вспомнила. Упросила потом охламона этого, отца твоего, найти фотографию. Нашел как-то. Встречался с наследниками. Привез. Посмотрела. Вспомнила. Один из многих в толпе. Из тех, что у черного входа ждут. Порвала. Думала запомнила – не забуду. А теперь опять не помню. Да и не хочу вспоминать. Говорят – банальщина, а верно – мы то, что мы делаем. Меня любил шоколад. Лучший шоколад в мире. Да почему любил? Любит. А ты… Ты делай, что хочешь… И забери ты их, наконец! Глазами дырку прожег уже!

Бабушка нога об ногу стягивает с себя валенки. Оставшись в гамашах, она встает, набрасывает шаль на манер платка на голову и сообщает:

– Спать я. Надо же, сморило в кои-то веки. Пришла – обещала. А тут прямо лови момент…

Проходя мимо Чела, она останавливается на мгновение, кладет ладонь ему на макушку – и он слышит:

– И ты лови…

Ладонь соскальзывает на плечо и, легко пробежав по нему четырьмя пальцами, покидает Чела, оставив у его лица призрачный, невидимый глазу табачно-шоколадный морок.

«Парка» то ли приходит на запах, то ли просто пришло время. Она откидывает два одеяла и осторожно, дабы не запачкать и простыни, меняет памперс. Движения ее точны, до мелочей натренированы. С закрытыми глазами Чарли не улавливает в сиделке какого-то недовольства. Но открыв их вслед уходящей, она видит, с каким ожесточением та отправляет использованный подгузник в мусорный пакет и как долго моет после этого руки. Затем «парка» уходит. Скоро кормление. Полчаса после замены. Примерно тогда Чарли должна официально проснуться. Поесть и снова уснуть. И еще понятно – сейчас вечер. Поздний. Но еще не ночь. На ночь одеяла подтыкаются под нее со всех сторон, как спальный мешок. А сейчас просто накинуты сверху. Значит, впереди ужин. Жаль, ходить перед ужином нельзя. Мало времени. «Парка» может вернуться в любой момент. Кухня на поверхности. Оттуда уже доносятся нехитрые запахи подогретого молока и овсянки. Еда одинаковая все четыре раза в день. Чарли приподнимается на матрасе. Только это движение можно себе пока позволить. Она осматривает журнальный столик. Внешне ничего необычного. Журналы, рекламные буклеты. Стандартные дието-косметические мамины дела. Периодически появляется что-то новое, но редко надолго. Фавориты – в основном скандинавы – давно определены. И они заметно преобладают. В эту неделю много о горном туризме. Горы ближние и дальние. Продукция, отели, санатории. Ясно. «Парка» ищет нетрадиционное решение, выход из тупика болезни. И может быть, уже нашла. Классика же, как она думает, не помогает.