Весь свет

Но что это? В переводе чудесные, чарующие стихи превратились в бормотание графомана.

«Тяготение к педантичной точности неотвратимо приводит к неточности... Точная, буквальная копия того или иного произведения есть самый неточный, самый лживый из всех переводов». Это сказал Корней Иванович Чуковский, тонкий знаток и мастер поэтического перевода, который он называл «высоким искусством». Стало быть, чтобы добиться истинной точности, надо быть неточным? Такое противоречие кажется необъяснимым, но лишь на первый взгляд. Вот как решает этот парадокс один из крупнейших представителей советской переводческой школы, Вильгельм Вениаминович Левик. Говоря о «Горных вершинах» Лермонтова, являющихся, как известно, переводом с немецкого, он указывает на то, что «Лермонтов передал нам только чувство Гёте, взяв из оригинала всего лишь два образа: «вершины» и «подожди немного, отдохнешь и ты». Но верности, подлинности чувства оказалось достаточно, чтобы русское стихотворение стало кровным братом немецкого».

Итак, необязательна, а зачастую даже вредна скрупулезная точность в слове; гораздо важнее точность в передаче чувства. И об этом же писал Чуковский: «Не букву буквой нужно воспроизводить в переводе... а улыбку — улыбкой, музыку — музыкой, душевную тональность — душевной тональностью».

И здесь встает вопрос: что же такое поэтический перевод? Всего лишь художественное ремесло, подобно, скажем, копированию картин, требующему, безусловно, и таланта, и мастерства, и вдохновенья, но не создающему самоценных творений? Или же это полноправный литературный жанр?

Думается, что верно последнее. И вот почему. Копия — это повторение объекта теми же или близкородственными средствами. В отличие от этого перевод стихотворения из системы одной поэзии в систему другой не есть копирование аналогичными средствами. Поэтический перевод является «копией» оригинала лишь в той же мере, что и перевод с языка живописи на язык музыки или перевод музыки — в слово, слова — в скульптуру и т. д. Но в такой же степени «копией» является вообще любое произведение искусства, поскольку оно всегда воспроизводит нечто, существующее вне его, претворяя тот или иной объект в образ. Поэтому нет принципиальной разницы между работой поэта, «переводящего» с языка ветра и звезд на русский язык и переводящего на русский с немецкого. Если перевод становится истинным произведением искусства, он обретает в своей литературе собственную судьбу, независимую от судьбы оригинала. Действительно, если бы немецкий вариант «Горных вершин» был безвозвратно утерян и всеми забыт, разве уменьшилась бы ценность стихотворения Лермонтова для людей, знающих русский язык?

Поэтический перевод не повторение, а вариант оригинала; перевод и оригинал — это просто две разные субстанции одного чувства, какими являются, например, фортепьянная пьеса и натюрморт, если они вызывают одни и те же эмоции.

Перевод стихов — это всегда задача множественная. Поэзия каждого народа суверенна и живет по собственным законам, которые, как правило, неприемлемы для поэтической традиции другого языка. Так, если русский переводчик раболепно соблюдает чужеземный «кодекс стиха», то его перевод оказывается в русской поэзии инородным телом, которое никогда не приживется в ней. В то же время не решает проблемы и воссоздание иноязычного стихотворения исключительно средствами русской поэтики: в таком случае оно потеряет все обаяние «заморского» чуда, ради которого в значительной мере и предпринимается переводческая работа. Сделать все совсем по-другому и тем не менее очень похоже — вот те противоречивые установки, единство и борьба которых направляют эволюцию теории и практики поэтического перевода.

Так, например, буквальное воспроизведение многих разновидностей испанской ритмики произвело бы на русского читателя впечатление сумбурного, неорганизованного стиха, в то время как испанец чувствует в таких строках чеканный, правильный ритм. И напротив: изящные пушкинские ямбы покажутся ему утомительно-монотонными. Точно так же некоторые испанские приемы рифмовки настолько непривычны для русского уха, что мы попросту не услышим тех созвучий, которыми будет восторгаться читатель, воспитанный на кастильской народной поэзии. С другой стороны, даже неплохо знающий русский язык испанец не сможет почувствовать и оценить знаменитый ассонанс Маяковского: «врезываясь — трезвость».