Джей Дайс - Вашингтонская история

К каждому дню рождения, пока Фейс не вышла замуж, она получала от него дорогие подарки. Впрочем, с тех пор как умерла ее мать, они почти не виделись. Время от времени она встречала его на каком-нибудь официальном приеме, — он обнимал ее за талию и, наклонившись к самому ее уху, по-отечески заботливо спрашивал: «Ну, как наш Цыпленочек, счастлив?» Долгое время Фейс относилась к нему как к любимому дяде — после того, как пересилила в себе ревность, которая вспыхнула было, когда он начал ухаживать за ее матерью (это казалось Фейс предательством по отношению к памяти отца).

Ханна Прентис, ее мать, была женщиной с сильным характером — пуританским условностям не удалось сломить ее. Иначе она никогда бы не вышла замуж, во-первых, за испанца… а во-вторых, за такого лихого и пылкого человека, как Луис Карлос Роблес. Года через два после смерти мужа она с удовольствием стала проводить время в обществе Мелвина Томпсона, хотя он вовсе не был похож на ее первого избранника. Только многие годы спустя Фейс поняла подоплеку этой дружбы и перестала осуждать мать. Она поняла также, что дружба с Мелвином Томпсоном не имела никакого отношения к тому чувству, которое питала Ханна Прентис к ее отцу. Но почему эти двое не поженились, оставалось для нее загадкой, ответ на которую она так и не сумела найти. Возможно, оба предпочитали, чтобы все оставалось так, как есть.

Томпсон перестроил расписание своего дня, чтобы принять Фейс утром, и даже не спросил, зачем он ей понадобился. Он дал понять, что каковы бы ни были причины, он всегда готов к услугам. Подходя к двери его кабинета, она все еще сияла от удовольствия: какой у нее могущественный друг — ведь этот человек знает всю подноготную политики Вашингтона и конгресса и держит в своих руках сотни разных нитей.

Он поздоровался с ней и поцеловал ее в лоб.

— Дорогой мой Цыпленочек, — сказал он, весь расплывшись в улыбке, — что это тебя так давно не видно? Неужели ты не понимаешь, что такому старому чудаку, как я, неприятно, когда его забывают?..

Она удобно уселась в большое кожаное кресло перед его письменным столом и оглядела комнату.

— Я еще ни разу не была в этом кабинете, Мелвин, — сказала она. — Ого, да у вас тут целая коллекция красоток!

На стенах скромно обставленного кабинета висели в рамках фотографии с автографами двух президентов, трех государственных секретарей, английского и французского послов, двух балканских королей, главы сената и председателя палаты представителей, а также нескольких особ помельче.

— М-да, — скромно заметил он, — я в своей жизни все-таки оказал кое-кому небольшие услуги.

Она улыбнулась.

— Такие фотографии и рядом этакое уродство! — И она взглядом указала на высокий потолок, где пролегали трубы парового отопления, нелепые и безобразные.

— Правда, — согласился он, — а зимой из этих чертовых штук еще и капает: никак не могу добиться, чтоб их отрегулировали!

Оба рассмеялись.

— Мелвин, — нарочито небрежным тоном начала она, — мне, ничтожной, маленькой букашке, нужна ваша помощь. Я получила повестку из Комиссии по расследованию.

Он резко выпрямился и ударил по столу ладонью.

— Что такое? — выкрикнул он.

— Я говорю, что…

— Господи боже мой: тебе — и вдруг повестку! — Он снова откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на слегка округлом животике. — Но почему именно тебе?! Что ты такого натворила?

— Нелепо, правда? — улыбнулась она. — Должно быть, тут произошла ошибка… перепутали имя или что-нибудь еще. Можете вы это дело прекратить, объяснить, что они ошиблись?

Она выжидательно умолкла. Но он не отвечал, а только смотрел на нее. Тогда она робко добавила:

— Заседание комиссии назначено на завтра в одиннадцать часов утра, времени осталось не так уж много.

— М-да, — сказал он, — ну ты меня и огорошила!

— Я понимаю, — почтительно и даже как-то униженно сказала она. — Я и сама не думала, что это так серьезно, пока не узнала, что у нас в Департаменте сразу насторожились. По-моему, это, конечно, глупо, но они приняли дело всерьез — мол, дискредитация учреждения и все такое.

— И они совершенно правы! — с неожиданной резкостью оборвал он ее.

— Мне казалось, что их должно заботить благополучие служащих, оказывается — ничего подобного! — Она говорила зло, в голосе ее звучало возмущение, вновь вспыхнувшее при воспоминании о том, как вел себя мистер Каннингем.

Томпсон покачал головой.

— Это, милый мой Цыпленочек, такое дело, которое касается не только тебя. А благополучие Департамента куда важнее благополучия одного человека. Излишняя осторожность тут никак не помешает!