Сергей Чилая - Донор

- Спасибо! Моя жена там за дверью...

- Я приведу ее, - сказал тот со светлыми волосами, что уступил место.

- Н-н-нет! Я с-сам! - И бросился к двери, но тут же вернулся обратно: Она н-н-не может! Она голая! П-почти с-совсем! - я с трудом выкрикивал слова, размахивая рукми и вглядываясь в их лица.

- Омари! - глухой тусклый голос был совершенно спокоен. -Приведи ее!

Из-за стола встал тот, кого звали Омаром: тощий, as lean as a rake, и высокий, не смотря на сутулую спину, с рыжими, как у Сталина, усами под носом и темными волосами.

- Я сам, - сказал я и вышел за дверь.

- Я здээс, Боорыс! - раздирающий душу акцент родил во мне отчаянно щемящюю жалость к этой прекрасной молодой женщине, которая не подозревает, что может с ней приключиться сейчас... и со мной.

- Хоолодно. Мэнье скоро надо домой. Заамэрзаю совсэм.

- Пойдем. Стой за спиной и молчи... А что делать с грудками?

Она прикрыла груди ладонями, совершенно расплющив их.

- Нет! Так еще хуже. Опусти руки, Даррел. Выпрями спину, пусть торчат. Покажи, что не трусишь... - Я перестал заикаться от страха.

Молодые мужики, видимо, таращились на чужеземку. Я не видел их лиц без очков, только слышал, как сделалось прерывистым и шумным их дыхание. Похоть клубилась и густела пропионатом тестостерона, заполнявшим на глазах дощатую комнатку. Чужестранка тоже почувствовала опасность, но гораздо острее и сильнее, потому что лицо ее окаменело, побелело, присыпанное мукой, и она, забыв обо всем, вышла из-за спины и, странно бледная, с зажатым в пальцах обрывком майки, вытянулась, замерев в странно вызывающей позе...

- Тоже мне, Зоя Космодемьянская! - сквозь жуткий страх сумел улыбнуться я, не понимая, что она в ступоре...

Грузины заговорили разом, размахивая руками. Парень с бородой подошел к ней, положил руку на голую грудку, и я почувствовал, что воздух желаний можно резать ножом...

- Не хватало, чтобы и она начала возбуждаться, - мелькнуло в голове, и мне отчаянно захотел обнять ее и, идя напролом, защитить, но я понимал, что сейчас этого лучше не делать.

- Поцелуй меня, девушка! - тот же густой хриплый голос без акцента. Парень с бородой неотрывно смотрел ей в лицо.

Чужестранка не двинулась с места, продолжая глядеть мимо парня.

- Господи! - сказал вслух я. - Да она в ступоре! В шоке! Она просто не понимает и не видит, что здесь происходит...

Я почувствовал, как парни с интересом уставились на меня, на миг позабыв о латышке...

- Вы не станете насиловать ее! - сказал я. - Вам тогда придется нас убить... Обоих... Вам этого не простят... Вас найдут...

- Заткнись профессорхуев! - сказал тот, что с бородой, хорошо говоривший по-русски и ударил кулаком в лицо.

Я отлетел к стене, чувствуя как распухает нос, занимая все лицо. Во рту стало солено и горячо от крови, но боли и страха уже не было... Я сел на пол и, вытянув руку, попытался нащупать опору, чтобы встать. В это время новый удар, большой, тяжелый, черный и горячий, как редкие валуны в жаркий полдень на потинском пляже, вновь опрокинул меня и погнал по вымощенной необтесанным булыжником дороге... Дорога круто уходила вниз, под гору, мне с трудом удавалось удерживать набиравшую скорость машину, которая неуклюже подпрыгивала, раскачиваясь и странно дребезжа...

Потом я увидел глухую стену, сложенную из такого же булыжника, перегородившую дорогу, но слишком поздно... и врезался в нее на всем ходу... Вокруг гудело, будто я сидел слишком близко к настраиваемому органу. Гул вытеснил дорогу, по которой я только что ехал в чужой машине, море и даже небо. Он обволакивал меня, качая, защищая и вознося... Я понял, что могу положиться на него и мне уже не причинят вреда и боли.

Было хорошо и удобно, лишь немного тревожно, словно сидишь глубокой ночью за письменным столом над очередной статьей, в которой есть странно волнующие, необычные данные, не согласующиеся с представлениями традиционной хирургии, и их надо поглубже запрятать в текст, чтоб статью опубликовали... Гул затихал...

Потом я увидел устройство для консервации органов. Тусклый металл, неожиданно превращающийся в участки жидкокристаллического дисплея с крупными яркими цифрами в самых неожиданных местах; непривычно острые грани, прорезающие эллиптические поверхности, бесшумные насосы, почти знакомые емкости с газами и масса сенсорных клавиш с загадочной символикой, а в центре - гелеобразная полость-колыбель с платформой для консервируемого органа, окруженная манипуляторами...

Я не помнил, как выбирался из разбитой машины и сколько пролежал на мокром песке. Голова, набитая камнями, больно стучащими изнутри при движении, казалась огромным маракасом, которым слишком долго трясли...