Этьен Херден - Долгое молчание

Павлины взлетели на самые дальние лозы и уселись там, виновато поглядывая на генерала. Александр и Стелла лежали в тени у ворот, примостив головы на лапы, словно готовые бежать, если произойдет взрыв.

Я должен присматривать за этой парочкой, говорил себе генерал, пока слуги занимались обычными делами, перешептываясь между собой, я должен внимательно присматривать за этой парочкой.

Она красавица; только взгляни на эти дивные руки, на соски, прижавшиеся к Столовой Горе на ее майке, на крепкий таз и манеру стоять, расставив ноги в зашнурованных ботинках. Молодость и наивность делают ее еще опаснее. Никаких предосторожностей, только стремительный рывок вперед, присущий юности.

Он смотрел на старика, сидевшего, приподняв лицо вверх, пока бритва соскребала пену, оставляя за собой чистую кожу.

Я что, ревную? — не понимал генерал. Я, имевший столько женщин, что давно сбился со счета, и когда был в отряде ополчения, и на одиноких фермах; военные вдовы, безнадежно ждавшие известий от своих потрепанных мужчин, которые сражались где-то там с британскими отрядами, вооружившись единственным маузером да двадцатью патронами, с заплесневелым вяленым мясом и черствым печеньем в седельной суме; дрожащие женщины, худые и голодные, изголодавшиеся по хлебу и по ласке; женщины, приходившие ко мне, когда мои люди располагались лагерем под деревьями, а я, старший офицер, оставался в доме.

Комната для гостей с мигающей масляной лампой, кувшином и тазом для умывания, его тень скользит по портретам семейных предков, и женщина с угасающей свечой, от света которой ее лицо прыгает.

— Положи одежду на Библию, — просит она всегда прежде, чем он притянет ее к себе, всякий раз заново удивляясь телу, пахнущему лишениями, и ее худобе.

— Наши женщины все худеют, — бросит он на следующее утро ухмыляющемуся фельдкорнету, когда они выедут со двора.

Он смотрел, как Инджи вытирает выбритый подбородок старика полотенцем, потом промокает ватой порез на его щеке. Кровь у старика красная, думает генерал, увидев пятна на вате, красной от вещей, о которых мы ничего не знаем, курсирующих у него в венах, красной от знания и упорного молчания.

Я буду за ним приглядывать; я воспользуюсь ею, чтобы вытянуть из него это, думает генерал в неожиданном порыве вдохновения, чтобы заставить его говорить, заставить его рассказать нам, что произошло в тот день, когда стремительная вода вернулась, а Испарившийся Карел орал на всех на Промывке, чтобы они убирались прочь. Что случилось после того, как Испарившийся Карел удрал в таком расстройстве?

Почему Немой Итальяшка и Большой Карел Берг стали такими замкнутыми в в последние недели работы на канале стремительной воды? Почему Карел так часто уезжал в Кейптаун? Где они взяли деньги для того, чтобы Летти надолго уехала в Лондон? Что Летти делала в Лондоне?

Генерал почувствовал, что у него поднимается давление, как происходило всякий раз, когда он думал о золоте, текущем, как вода, о золоте, сверкающем в руках, как вода, о золоте, уносившем все прочь, в точности, как очищает тебя вода.

— Есть лишь одно различие, — пробормотал он. — Золото не испаряется.

— Может, золото больше похоже на камень?

Он резко обернулся и увидел у себя за спиной Инджи Фридландер с влажным полотенцем, перекинутым через руку, и клочками окровавленной ваты, и понял, что говорил вслух. Она улыбалась ему, он видел, что она не имела в виду ничего плохого. Он ощутил поднимающийся гнев, но сумел взять себя в руки. Ангел помог — ангел помогал много, но не сейчас.

— Вы назначили себя его нянькой?

Инджи выбросила вату в ведро у плиты.

— Я? — Она все еще улыбалась. От горных прогулок щеки ее расцвели, как расцветают весной фруктовые деревья в его саду, заметил генерал. Руки сильно загорели по сравнению с тем, какой она приехала в Йерсоненд, и она перестала пользоваться губной помадой. Помада ей больше была не нужна. Инджи покачала головой. — Нет, я просто пытаюсь вернуть ему хоть немного жизни.

— Будьте осторожны, чтобы не утонуть слишком глубоко в прошлом, о котором вы ничего не знаете, мисс Фридландер. — Генерал потер нос, сообразил, что слуги по-прежнему тут, молча работают. Они могут подслушать нас, подумал он. Вечером в Эденвилле опять начнут молоть языками, а к утру все разнесут по городу. — Старики остаются в прошлом. А ваша жизнь еще впереди.

Инджи усмехнулась, откинула назад волосы и вздернула носик; носик, напоминавший ему римских солдат. Маленький Цезарь, подумал он против воли, только плохо выбирает себе битвы и ничего не знает об оружии и тактике.