Этьен Херден - Долгое молчание

Инджи шла вокруг, и скульптура меняла цвет. Дерево с другой стороны было темным. Направленный вверх рывок превращался здесь в сердитую нерешительность. Казалось, словно с этой стороны возникало падение назад, подумала Инджи; оборонительная согбенность спины, а крыло будто готовилось отразить удар — словно скульптура не доверяла энергии своей яркой стороны.

Похоже, ее вырезали из двух деревьев, думала Инджи, сплетенных вместе во время роста: дерева теней и дерева света.

Но потом она посмотрела вверх, на шею и голову: что-то среднее между человеческим лицом, головой первобытной рыбы и узкой головой антилопы. Здесь скульптура преодолела свою угрюмую половину, увидела Инджи: она рвется вверх, стремится к свободе, словно темная сторона исчезла и Спотыкающийся Водяной вырвался в высокое синее небо.

Голова ее шла кругом. Она подумала об историях и легендах об этой скульптуре, которые уже ходили по Кейптауну. И о рассказах здесь, в Йерсоненде, особенно в пабе, когда пьянчуги обдавали ее дыханием своих сплетен о зловещих поганках и разгневанной земле, выталкивающей все пороки наружу — и о романтичном настрое большого города по отношению к примитивному художнику мира камней, человеку, отвернувшемуся от городских художественных кругов, тому, кто долгие годы преданно трудился и наконец создал образ, символизирующий все то, к чему стремилась обновленная страна.

Эта скульптура куда больше, чем то, что я вижу сейчас здесь, перед собой, думала Инджи. Она и в самом деле выросла: не только чудесным образом из земли, но и в воображении людей из самых отдаленных уголков страны. Мысленным взором она видела скульптуру, купленную и установленную в небольшом огороженном пространстве, с висящими вокруг нее на стенах картинами в золоченых рамах. Она увидела мадам спикер, позирующую рядом с министром с бокалом вина в руке, журналистов от искусства, критиков и торговцев, почувствовала зловоние денег, искрящегося вина, и деликатесных закусок, и зависти.

— Вы абсолютно уверены, что этот джентльмен… не белый? — спрашивал ее директор музея.

Именно ответ Инджи окончательно убедил его приобрести скульптуру:

— Насколько мне известно, он смешанного происхождения.

— Нет, мое сердце не лежит к этой сделке, — ответила Инджи, стоя у основания скульптуры среди стружки, во дворе, заваленном частично обработанными бревнами, и сухими стволами, и плавником, собранным в старых руслах, рядом с блестящими резцами и молотками, разложенными на брезенте, с белыми лилиями, растущими в сырых углах, среди зелени, и позади всего этого — прохладное ущелье, которое тянется в обдуваемые ветром скалы.

— Нет, — повторила она, отвернулась и пошла прочь.

Старик и собака последовали за ней.

Джонти окликнул ее:

— И куда вы теперь?

— Вверх, на гору, — крикнула она в ответ. — Идем с нами? Старик никогда никуда не выходит. Пойдем, покажем ему гору.

Джонти снял фартук и догнал их.

— Надеюсь, я не сказал ничего такого, что тебя расстроило?

Она покачала головой.

— Нет, мне есть из-за чего расстраиваться и без тебя. Здесь, в Йерсоненде, я обнаружила много такого, о чем стоит подумать. В большом городе мы живем так, словно времени на размышления нет. Мы спорим об афроцентризме и евроцентризме, запутываемся в жестах и символах, которые, в общем, не… — Инджи бурно жестикулировала, пытаясь подыскать слова, — …ничем не пахнут. Нам необходимо вернуться назад, к существованию… — тут она почти сердито ткнула в сторону Немого Итальяшки. — Необходимо вернуться назад, чтобы быть, как он; обладать только чувством вкуса, обоняния и осязания… Ты слышишь меня, Джонти Джек? — и она безнадежно посмотрела на него.

— Я слышу тебя, мисс Фридландер! — ликующе выкрикнул он в ветер, дувший сейчас в их сторону. Перед ними широко простирался горный вельд, и они всмотрелись в пейзаж, в синие холмы Кару и линию горизонта.

— Вот моя галерея! — закричал Джонти Джек, широко раскидывая руки по ветру.

И замолчал, и Инджи тоже, а старый итальянец стоял, задыхаясь, открыв рот, перед статуей Благословенной Девы Марии, которую вырезал из скалы и воздвиг здесь много десятилетий назад. Они смотрели, как он нежно ощупывал статую: его пальцы исследовали изменения, произведенные ветром и непогодой; в постаревшем камне он нащупывал годы, которые прошли. Потом старик повернулся и сел спиной к статуе. Как скала, подумала Инджи. Он сам походит на скалу.

Генерал стоял у кухонного окна и смотрел, как Инджи кисточкой для бритья взбивает мыльную пену на щеках и подбородке Марио Сальвиати. Она поставила в беседку стул с кухни и отвела туда старика. Потом принесла мыло для бритья, бритву и полотенце из его комнаты, дала ему понюхать мыло, провела рукой по его плечам и обернула полотенце вокруг его шеи. Обычно он брился сам, наощупь, и Инджи не могла не заметить, как много щетины он пропускает.