Этьен Херден - Долгое молчание

Рука Сальвиати медленно нащупала ворота. Генерал оставался у него за спиной, все еще по ветру, и зачарованно смотрел, как старик опустился на колени и начал осторожно ощупывать раму, петли и ручку, ключ и смотровой глазок в калитке. Он видел, как старик приблизил к ручке голову и принюхался, словно пытался определить по запаху, кто прикасался к ней последним.

Сальвиати повернул ключ и начал потеть. На его плечах появились большие влажные пятна. Генерал смотрел, как он медленно открывает калитку. Утреннее солнце освещало тело Сальвиати, а за калиткой генерал видел деревья, цесарку на поле люцерны, а еще дальше — первые камни Кару Убийц.

Сальвиати, теперь беззащитный перед внешним миром, стоял безо всякого выражения на лице. Генерал заметил, как тот слегка повернул голову, поглощая запахи. Потом генерал сел на стул и стал дожидаться, когда старик сдвинется с места. Прошел час, солнце сдвинулось на небе, и тень от ворот легла поперек лица итальянца.

Еще через несколько часов ему принесли туда ланч, но он даже не пошевелился. Крадучись, подошел Александр и съел все в два жадных глотка. Павлины протискивались мимо Немого Итальяшки и неторопливо шли во двор; попугаи, растерянные и некормленные, забирались на проволочную сетку, помогая себе клювами и когтями.

Наконец генерал вернулся в дом и занялся текущими делами. Он посылал сообщения по радиопередатчику, читал факсы, изучал карты. Матушка, покрывшись гусиной кожей, ходила из комнаты в комнату вслед за запахом корицы и никак не могла ничем заняться.

Инджи Фридландер в своей комнате распаковала тюбики с красками, кисти и холст, выложив все на незастеленную кровать. Она не выходила к завтраку, зато долго отмокала в ванне с ароматными маслами, потом триста раз решительно провела щеткой по волосам и долго смотрелась в зеркало.

Вода, золото и перья, думала она. В ее сознании образы тянулись друг к другу: может быть, картина пыталась обрести форму? Тюбики и кисти лежали живой угрозой; Инджи даже представить не могла, как она к ним прикоснется. Она рассматривала руки, пальцы.

Что-то умерло в тебе, Инджи, думала она. Кто-то где-то похитил из твоей головы способность к проникновению и унес прочь, скомкав ее, как бумажный пакет, а потом выбросив. Что с тобой сделалось — где твои ранние мечты, энергия и бунт, которые кипели в тебе, решение сопротивляться и бросать вызов всему обыденному, рутинному, желание быть каждый день свежей и новой? И рисовать! Рисовать так, словно каждое твое утро — первое! Она села, сжав голову руками: ты бродишь здесь, среди россказней жителей этого городка, будто ищешь собственную историю.

Снаружи запахи ветра и угол падавших на Немого Итальяшку солнечных лучей опять сменились. Он все стоял на пороге а перед ним была невысокая ступенька, а дальше — открытый двор, поворот подъездной дорожки и дорога, идущая по аллее, с кустами роз по обеим ее сторонам, и с жарким маревом, пляшущим в конце дороги, а дальше даже глазами ничего нельзя было увидеть.

В точности, как сейчас стоял у открытой калитки Немой Итальяшка, так стояла на следующий день Инджи у статуи Благословенной Девы Марии на Горе Немыслимой. Она принесла сюда мольберт, поставила на каменистую землю раскладной трехногий стул, а краски с кистями валялись вокруг нераспакованными.

Холст перед ней выглядел неуместным: просто заданное пространство, угловатое, квадратное, приподнятое над землей, как упрек. Позади него свободно дули ветра, все дальше и дальше простиралось Кару Убийц и растворялось в воздухе. Йерсоненд внизу не казался аккуратной чопорной сценой, скорее он выглядел лоскутным одеялом: маленькие дома, и поля, и дороги, и тропинки, соединенные случайно, а за ними — безумные узоры историй, накинутые на ландшафт, как разноцветный холст.

Инджи посмотрела на камни и растения у своих ног: множество текстур, расцветок и форм. По сравнению с ними квадрат холста со своей однотонной поверхностью походил на дыру, в которую она могла могла впрыгнуть. Он не обрамлял ничего, кроме ее неспособности. И, сделав единственный мазок кистью, Инджи долго сидела и пристально созерцала этот яркий штрих. Бабочка, думала она, парящая в пустоте. Или лист дерева, трепещущий на ветру. Нет, думала Инджи, это палец руки, это тело, это целая сказка, которой еще предстоит быть рассказанной. Что делает этот палец? О чем думает этот палец? Как выглядит рука, что позади него? Кому принадлежит тело? Какова его роль в этой истории?