Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Вот такая была у нас мать — эксцентричная, безалаберная, сентиментальная, способная расчувствоваться и всплакнуть по самому ничтожному поводу, но при этом деспотичная, с крестьянской хитрецой, она была не способна подумать о завтрашнем дне и в, то же время стремилась не упустить ближайшую выгоду. Ее черты передались и нам, сестрам, хотя мы больше страдали от этого, лишенные счастливого свойства — бездумно отдаваться капризам своего характера.

И, наверное, больше всего страдала я, средняя из сестер, и страдала именно потому, что мне выпала несчастная участь все видеть, понимать и молчать. Правда, однажды я не выдержала и разорвала подписанное Моцартом обязательство на мне жениться (его вынудили на это матушка и мой опекун) — разорвала не из оскорбленного чувства деликатности, а почти неосознанно, в слепом порыве негодования, но для меня это был важный урок самовоспитания. Правда, жаль, что он оказался единственным — видно, я себе не воспитатель, но об этом чуть позже…

Итак, наше семейство — мать и три дочери (отец незадолго до этого умер, не оставив нам ни гроша, а старшая из сестер Алоизия вышла замуж и жила отдельно, своим домом). Зарабатывали мы в основном тем, что сдавали внаем комнаты. И вот — о радость! — весной 1781 года у нас поселился Моцарт, наш давний знакомый, о котором мы часто вспоминали, и в этих воспоминаниях всегда присутствовала некая интригующая, пикантная недоговоренность. Милый и любезный нашему сердцу Моцарт упоминался не столько в связи со всеми нами, сколько в печальной связи с одной из нас, а именно старшей сестрой Алоизией, с которой он, восхищенный ее голосом, когда-то усердно и увлеченно занимался музыкой.

Да, занимался музыкой… ну, а если договаривать все до конца, был безумно влюблен в нее. Но, к несчастью (или, может быть, к счастью), не снискал взаимности, и его любовь так и осталась безответной埉 Сестра отвергла его, лишь только всему у него выучилась — всему, кроме умения смирять свою гордыню и обуздывать склонность к холодному и равнодушному кокетству.

И вот после пережитой любовной драмы Моцарт вновь появился в нашем доме. Разумеется, мы окружили его всевозможным вниманием и заботой, стараясь, чтобы он чувствовал себя свободным и ничем не стесненным — вставал, ложился, сочинял музыку, ужинал и обедал, когда хотел.

Для нас сестер подобное отношение к Моцарту было знаком искренней дружбы, привязанности и любви: Моцарт завоевал наши сердца своей веселостью, остроумием, щедростью и благородством. Но вскоре я стала замечать, что у матушки с его появлением в доме связан далеко идущий расчет. Может быть, она в свою очередь заметила, что Моцарт гораздо охотнее проводит время со мной, чем с остальными сестрами. Может быть, я своим поведением — опущенными глазами за столом и предательским, стыдливым румянцем, заливавшим мои щеки в присутствии Моцарта, — заставила ее сделать определенный вывод.

Но матушка вознамерилась его на мне женить, хитростью заманить в сети.

Вот чем объяснялась ее преувеличенная любезность, обходительность, готовность предупредить любое желание, выполнить любой каприз! Едва я это поняла, как меня охватило смешанное чувство негодования, протеста и какой-то блаженной оторопи, ведь я же знала, как страстно он был влюблен в сестру, как мучился, грезил, мечтал, обмирал! Естественно, это вызывало во мне ревность, и я обещала себе не давать никаких поводов думать, будто я им хоть сколько-нибудь увлечена. Но в то же время каждая наша встреча наедине оставляла во мне пугающую надежду: а вдруг?..

Наверное, я никогда не смогла бы заменить для Моцарта Алоизию, его первую подлинную любовь, да и сама подчас сомневалась в своем чувстве. Но надежда, надежда окрыляла меня, и я летела словно безумная бабочка на огонек ночника, не подозревая, что мне суждено разбиться о стекло.

Впрочем, бабочкой оказалась не я, а Моцарт…

В Вене любят, очень любят посплетничать, вот и о Моцарте разнеслась молва, что неспроста он поселился у Веберов, в „Оке Божьем“: окно его комнаты находилось как раз внутри этого знака, помогавшего почтальонам отыскать нужный дом. Для матушки эти слухи были выгодны, поскольку создавали вокруг Моцарта атмосферу, налагавшую на него определенные обязательства. Вот тогда-то Торварт, наш опекун, и состряпал бумагу, вынуждавшую Моцарта поторопиться с женитьбой. В случае же отказа от своего намерения он должен был выплачивать мне ежегодно по 300 флоринов.