Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Вы слышите? Они кричат: «Браво!» Не будем закрывать окно! Пусть сегодня музыка звучит для всех полуночников, мечтателей, бродяг и скитальцев!

Да, маэстро, мы с вами знаем, что на своих чердаках романтики не только смешивали в колбах чудодейственные эликсиры, плавили в тиглях свинец, мечтая превратить его в золото, но вызывали духов и общались с тенями великих. Таинственно поблескивали на их полках тисненные золотом корешки книг, отпечатанных готическим шрифтом на пористой желтоватой бумаге, а в резных шкафах хранились почерневшие пергаментные листы старинных манускриптов.

Каким пленительным, чарующим, завораживающим казался им мир средневековых легенд и сказаний — о гномах-рудокопах, о потаенных кладах, о рыцарских обетах и Святом Граале! Они боготворили Шекспира, лукавого, игривого и сумрачного гения Ренессанса. Их кумирами были дерзновенный Бетховен и упоительный Моцарт. Именно романтикам принадлежит честь открытия целого музыкального континента, имя которому — Бах.

После исполнения Мендельсоном в 1829 году «Страстей по Матфею», рукопись которых он случайно обнаружил в библиотеке одного берлинского коллекционера, лейпцигский кантор предстал перед изумленной Европой во всем величии своего гения. Чакона же была написана в Кётене, где Бах служил капельмейстером при дворе принца Леопольда, большого любителя музыки. Впрочем, когда принц женился, эта любовь поугасла, поскольку его молодая жена обожала, веселые балы и ненавидела Баха, чья музыка казалась ей невыносимо скучной. Да, любила балы и ненавидела Баха — надо записать эту фразу в книжечку. (Записывает.)

Ах, друзья мои, поговорим о Бахе, хотя настало время мне открыть вам один секрет, ведь я не случайно присвоил себе первое имя Гофмана, признался в любви к эпиграфам и достал записную книжку. Друзья мои, я пишу! Да, недавно я засел за книгу о музыкантах, и виноваты в этом вы, Теодор. Меня так вдохновили ваши эскизы к портрету Баха, что рука невольно потянулась к перу. И конечно же я просто изнываю от нетерпения прочесть вам страничку: автор есть автор. Прошу вас, садитесь и будьте моими строгими и взыскательными судьями. Хотя — чего там скрывать! — и похвалы мне лестны.

Итак (склоняется над рукописью): «Молодая и прелестная жена принца Леопольда была довольна тем, как шумно и весело они отпраздновали свадьбу. Слава богу, венчание не затянулось. И едва лишь новоиспеченная принцесса почувствовала на пальце ласкающий холодок обручального кольца, она выпорхнула из темного и мрачного собора на свежий воздух, на солнышко, которое в тот день сияло, как… (какое же подыскать сравнение?) изумруд, оправленный в бирюзу небес. О да, оно так лучисто проникало сквозь закрытые веки, грело и припекало, что хотелось помечтать и понежиться в блаженной истоме, подставив ему лицо.

Но понежиться им, конечно, не дали: великаны гвардейцы из охраны принца гаркнули: „Виват!“ — и выстрелили в воздух, да так громко, что распугали всех голубей на площади, стаей взмывших в небо. Принц же от страха побледнел и стал кружевным платком разгонять пороховой дым, а у нее еще долго звенело в ушах.

Едва они оправились от испуга, и пришли в себя, как их сразу посадили в карету и повезли во дворец, где уже собрались гости, шуршали веера, шелестели складки шелковых платьев, колыхались страусовые перья, сновали по паркету слуги в ливреях — словом, готовился бал. О, она безумно любит балы, музыку, шампанское, и конечно же ее радовало, что и этот бал удался на славу. Сколько было цветов и поздравлений, сколько подарков (в том числе говорящий попугай и забавная китайская собачка с широко расставленными глазами), сколько завистливых взглядов и притворных улыбок!

Что ж, завидуйте: сегодня она первая, и среди придворных нет наряднее и прекраснее ее!

Грянула музыка, принц обхватил ее за талию, и, легко скользя по паркету, они исполнили первый танец, а затем гости еще немного потанцевали, и начался свадебный обед: вот тогда-то она впервые и увидела этого Баха. Он сидел за дальним концом стола с заправленной за ворот салфеткой, словно бы являя собой мрачное продолжение собора, который они с таким облегчением покинули, и своим видом, истинный бог, чем-то напоминал гвардейца.

Ни малейшего признака светской любезности не угадывалось на его лице. Напротив, он был так суров, словно присутствовал не на свадьбе, а на собственных похоронах: видно, предчувствовал, что теперь лишится своего влияния на принца и тот найдет для себя более достойное занятие, чем пение мадригалов, игра на скрипке и клавесине.