Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Так прошло больше часа. Судя по тому, что ответы заняли ровно столько времени, сколько ушло у нее на то, чтобы совсем не помереть со скуки, Гизела Фабиш была и вправду в своем деле докой.

Свое освобождение Дарси отметил лучезарной улыбкой, тем более что радость его тут же нашла себе применение: на лестнице Оскар столкнулся с Расьолем, уже готовившимся к закланию.

— Неспроста сегодня мне снились черные птицы. Стоило закрыть глаза, как они взялись сновать у меня из-под век и громко размахивать крыльями. — Француз был удручен. — Как она там? Не кусала за ягодицы? Не тыкала жалом в лицо? Не сжевала вам щеки?

— Сексуальные пытки она отложила на шесть.

— Надеюсь, малышка со мной ограничится только разминкой. По справедливости, основные плоды ее вожделений должны достаться Георгию: как-никак, а он здесь из нас самый юный плутишка… Ну а что же вопросы? Такие же милые, как и их поставщик?

— Что-то среднее между «анкетой Пруста» и осмотром у проктолога.

— Спасибо. Вы меня, как всегда, вдохновили. Идете в музей? Понимаю: после Фабиш ужастики экспрессионизма будут вам нипочем…

Музей Бухгейма напоминал белый корабль, выдающийся частью кормы в прозрачные воды Вальдзее. Морская стилистика была неслучайна: весь мир знал Л.-Г. Бухгейма по бестселлеру «Лодка», написанному по его впечатлениям от войны. Роман был переведен на все европейские языки и переложен на экран постановкой нашумевшего фильма. Однако ни многочисленные литературные опыты, ни десятки книг, выпущенных им в собственном издательстве, ни сотни устроенных Бухгеймом громких скандалов, ни жизнь богатого мизантропа, проклинаемого каждым, кто попался ему на пути хотя бы раз, не шли ни в какое сравнение с тем, что представляла собой его неуемная страсть к собирательству.

Если музей был лодкой, то лодка была ковчегом, куда, по прихоти местного Ноя, решили сложить лишь сумбур. Африканские маски и изваяния, индонезийские статуэтки и куклы, роскошный батик, циновки из листьев кокосовой пальмы, золотая вязь восточного орнамента, полудетские акварели, резные фигурки про цирк (Бухгейм цирк обожал), авангардистские истуканы, сварганенные из газет, деревяшек, лопат, отслуживших приемников, бесчисленные экспонаты запредельно вульгарного кича — здесь было все это вместе. И все это вместе было здесь антуражем для главного — коллекции экспрессионистов, которую заносчивый старец, ненавидимый дружно округой за необузданный нрав, подарил недавно Баварии — в обмен на постройку ковчега.

Дарси увлекся и не заметил, как пролетели два часа. Полотна и графика Карла Шмидт-Роттлуфа, Эриха Хенкеля, Эмиля Нольде, Алексея Явленского, Э.Л. Кирхнера и Отто Дикса демонстрировали ту настоящую смелость, которой так не хватало самому англичанину. Вот она, одна из последних вех, где отметилось явным присутствием Чувство. Потом все больше шли зеркала. В зеркалах все куда холоднее…

Одни лишь тюльпаны Нольде ценнее, чем все, что я написал, думал Дарси, отдавая себе печальный отчет в том, что научиться смелости, как и дару летать, невозможно. Особенно во времена, когда небеса пустынны и сухи, как просеянный ветром песок… Нет, пожалуй, с Отто Диксом я бы еще пробежал стометровку. Но только не с Кирхнером. Да и заплатил он куда как дороже — своим сумасшествием. А вот я не сумею сойти с ума никогда…

У выхода он столкнулся с самим патриархом: Лотар-Гюнтер Бухгейм сидел небритым вулканом в инвалидной коляске и смотрел на Дарси единственным глазом (незрячий второй закрывала черная повязка величиной с пиратский стяг).

— Вы задержались, — взгляд был свиреп и пронизывал, голос трещал. — Что-нибудь поняли?

— Надеюсь, что да.

— Ну так проваливайте!..

Л.-Г. Бухгейм был неподражаем. Стоящая за спинкой инвалидной коляски прислуга красноречиво закатила глаза.

Как ни странно, эпизод Дарси растрогал. Покидая музейную палубу, он размышлял: «Капитан обзавелся большим кораблем и пустил его курсом на вечность. Сам же готовится вскоре на дно. Должно быть, обидно… Как ни крути ты штурвал, а мель уж близка. Злобный старик это знает. Когда к нему на судно наведается смерть, плавание будет окончено и вместо Бухгейма править посудиной будет постбухгейнизм. Сам ковчег затонет нескоро: в наших глянцевых водах бурь почти не бывает. Эпоха всеобщего дрейфа длиной во всегда. Прав Суворов: где-то мы здорово напортачили, если живем будто эхом, подкравшимся к нам то ли из затянувшегося вчера, то ли из завтра, о чьем наступлении мы узнаем лишь по листкам календаря, так и не ощутив в его появлении приближения нового дня. Бесконечная репетиция жизни…».