Кара МакКенна - Трудное время

— Мне нужно было увидеть тебя. Здесь. Вдалеке от Даррена или Казинса, или любого другого места, полного кирпичей и колючей проволоки, и всех этих депрессивных вещей.

— Снег вгоняет меня в депрессию.

— Меня нет. — Я потянулась своей рукой к его ладони в перчатке. Мы положили руки на сидение между нами. Самое настоящее прикосновение, которое у нас было, и даже сквозь всю зимнюю одежду, я почувствовала его.

— Я люблю снег, — сказала я. — Во всяком случае, когда он пушистый, а не грязная слякоть. Там, откуда я родом, никогда не бывало настоящих снежных бурь, кроме урагана Хьюго, но тогда я была совсем маленькой. Но я помню его. Это было самое волшебное, что мне доводилось видеть. — Я сжала его руку. — Казалось, словно мир накрыло сахаром. — Сахар, который он мечтал попробовать, если мы поцелуемся.

— Я ненавижу метели, — сказал он. — Они означали, что я не мог, уйти из чертового трейлера, в котором я вырос. Не так, как в летнее время. — Сказал он с горечью. С горечью о зиме. Но, ни разу о своем приговоре или о потерянных годах, ни об одном обещании, которые он прочитал в моих письмах и, которые я нарушила, оттолкнув его.

Я смотрела на отражение луны, размазанное по льду.

— Попытайся посмотреть на него моими глазами. Как твои письма заставили меня посмотреть на секс твоими глазами. Так, как я не чувствовала себя очень долгие годы.

Я повернулась и заметила, как смягчились его черты при этом, видела, как опустились черные ресницы на белую кожу. Когда его веки распахнулись, его карие глаза засветились и стали темными как обсидиан.

— Все не так уж и плохо, — признался он, вглядываясь в озеро. — Здесь чисто, так или иначе. И тихо. И… свободно. И приятно снова увидеть столько много звезд.

— Здесь так спокойно.

Он кивнул, потом прошептал:

— И здесь ты.

Я задрожала, почувствовав странное тепло в зимней стуже.

— Я здесь. — В изолированном месте с опасным мужчиной, и никто не знает, куда я отправилась. Но все же я не чувствовала ничего похожего на страх.

— Я тебя куда-то сводил, — добавил он еще тише. — Куда тебе захотелось.

Я переместилась, уронив подставку под стаканы на приборную панель, чтобы повернуться и положить свои согнутые ноги на сидение.

— Ты уводил меня в различные места в своих письмах. В места, в которых, я думала, больше никогда не захочу оказаться.

Он тоже повернулся.

— Правда?

— Правда. Чтобы не значили мои письма для тебя, в тех стенах, я клянусь, твои значили для меня, ровно столько же. В одиноких стенах моей маленькой квартиры.

— Невозможно.

Я улыбнулась ему.

— Ты бы удивился.

Долгое время мы просто смотрели друг на друга, две пары глаз изучали, запоминали. Затем его взгляд опустился на наши руки на сидении. Он снял одну перчатку, и я сделала то же самое. Проведя кончиками пальцев по его ладони, я на короткое мгновение почувствовала его тепло, прежде чем мороз украл его. Как ребенок я расплавила пальцы, чтобы сравнить наши ладони, затем он переплел наши пальцы, нежно сжав их. Мы крепко держались за руки, пока тепло вернулось из своего укрытия и окутало наши ладони. Его следующий выдох получился прерывистым, выдавая, что за этими осторожными проявлениями разгорался огонь.

— Скажи мне, что тебе нужно, — прошептал он.

— Мне ничего не нужно. Только это.

— Скажи мне, кто мы. Мы те два человека в магазине пончиков или те два человека, которые писали друг другу те письма?

Хороший вопрос.

— Думаю, мы где-то между.

Его брови сдвинулись — одно легкое незаметное движением, — но оно рассказало мне о многом. На его лице отразилась вся его надежда, и сожаление, и необходимость, словно черные чернила на белой бумаге.

— У меня никого не было с тех пор, как меня выпустили, — пробормотал он.

— Ты говорил. — Все же горячая искорка этих слов была намного сильней, чем, когда он говорил это впервые.

— И ты не думаешь, что я уже не такой, каким был, когда меня посадили, но я изменился. Я не хочу снова быть таким, как тогда. Каким я был в двадцать шесть. Каким я был в своем проклятом городе. Я хочу быть тем, кто быть достоин с кем-то, как ты. — Он согнул пальцы между моими пальцами. — И не потому, что ты милая и красивая, как это может показаться, я не знаю. Как хорошая девочка или что-то в этом роде, вся такая правильная и невинная. Словно, ты что-то исправила во мне своей чистотой или подобный бред.

— Хорошо. — Очень хорошо. — Но почему тогда?

Он смотрел на наши руки, размышляя.