Кара МакКенна - Трудное время

Казалось, словно Эрик сам себя ударил, на мгновения его зрачки слились с белком. Он казался таким оскорбленным, я пожалела о своем собственном импульсе, покраснев.

— Прости. Возможно, это было жестко…, но, насколько я могу судить, эти два инцидента идеально сопоставимы.

Его взгляд смягчился.

— Ты заслужила то, что сделал с тобой твой бывший?

— Вовсе нет.

— Тогда они абсолютно не сопоставимы. Совсем. Тот парень, которого я избил, заслужил все, что получил. Если бы я этого не сделал, он бы никогда не получил по заслугам.

— Тебя отправили в тюрьму, чтобы у тебя появился шанс осознать, как сильно ты напортачил, — сказала я. — Что ты сделал что-то неправильно. И ты вышел на свободу, ничуть не усвоив этот урок.

Он нахмурился.

— Я теперь не такой, каким был тогда.

— Не похоже.

Его щеки покраснели совсем не от холода. Но его злость или разочарование не пугали меня. Это не коснулось его глаз.

— Если меня посадили для того, чтобы я вышел из тюрьмы, думая, что этот парень получил больше, чем нужно, когда я избивал его…, если в этом заключается исправление, тогда я не хочу, чтобы меня исправляли. Позвони моему надзирателю, и пусть он отправит меня обратно в Казинс, потому что я не сожалею о содеянном. Если бы у меня была машина времени, я бы не стал ничего менять, только бы прислушался к здравому смыслу и не сказал бы судье, что я бы убил того парня, если бы меня не остановили.

У меня раскрылся рот.

— Ты сказал такое судье?

Он казался смущенным, затем набрался решительности.

— Ага. Я был зол. И, скорей всего, это было правдой.

— Но это так… глупо.

— Я был молод и глуп. И справедлив. Прокурор хотел, посадить меня за попытку убийства пожизненно. Мой адвокат хотел, чтобы я признался в нападении со смертоносным оружием. Судья пошла на компромисс, несмотря на то, что моя глупая задница сказала ей, что я хотел его смерти. Она поверила моему адвокату, что я сделал это в состоянии аффекта. Что я не соображал и был слишком зол.

— Ты не сказал мне, почему сделал это. Что он сделал тебе.

— И не стану. Подними архивы — если хочешь — это было в местных новостях. Поиграй в детектива, если это то, что тебе нужно.

— Я узнала достаточно информации, подтверждающей твои слова. Но причина этой ситуации очевидно личного характера. Я не собираюсь искать информацию в какой-нибудь старой газетенке. Я хочу услышать это от тебя.

Он покачал головой.

— Причину случившегося никто не должен узнать. Если люди узнают, то не от меня.

Боже, какой он упрямый.

— Эрик, ты злой человек?

Он серьезно поразмышлял над этим, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет. Я не злой. Вообще-то, я, на самом деле, очень чуткий. Спокойней, чем большинство людей.

— Большинство людей не пытались забить человека до смерти. — У меня перехватило дыхание. Мои слова были столь же грубыми, как та монтировка, и я была, потрясена, услышав их. Потрясена, и странно взволнованна, что посмела открыть рот.

— Всех можно разозлить, если правильно надавить, — сказал он. — Тот парень надавил на меня сильней, чем кто-то сможет ожидать. Но я три года посещал уроки по управлению гневом в Казинсе, и знаю, как выглядят злые ублюдки. Как себя ведут. А я не такой, как они, не за пределами тех обстоятельств, из-за которых меня закрыли.

Мне хотелось поверить ему. Правда. Но я хотела верить Джастину все те разы, когда он обещал, что больше не сделает мне больно. И мне хотелось верить, что я не из тех женщин, которые позволяли мужчинам жестоко с ними обращаться. Эрик верил в то, что говорил — в это я верила. Но люди — самые худшие судьи, когда дело касается, их личности.

Он вздохнул и посмотрел на поверхность стола между нами.

— Мы словно никогда никем друг другу не были, ведь так? Все те вещи, которые мы говорили друг другу…

Даже понимая, что это может быть опасно, я тихо сказала:

— Я вкладывала смысл в каждое слово, которое написала тебе. Я чувствовала каждую крупицу этого.

Он посмотрел в мои глаза.

— Не похоже. То, как ты теперь на меня смотришь.

— Я почти тебя не знала тогда.

— Что это значит?

— Я знала…, в таком контексте знала, только часть тебя. Одну сторону. А другая сторона огромная — почему ты сделал то, что сделал, и как ты при этом себя чувствуешь.

— Ты так говоришь, словно раньше я был нормальным для тебя с твоей точки зрения, как красивое красное яблоко. Но теперь ты разрезала меня, и я слишком гнилой для тебя?

Я открыла рот. Закрыла его. Мой мозг считал, что сравнение было верным, но сердце молило об обратном.