Александр Матюхин - Целующие солнце

Когда я пришел к нему в кабинет, в то время заваленный бумагами, словно в обвалившейся под тяжестью снега пещере, Славик вложил мне в руки сценарий и сказал, что если я предложу хотя бы одну стоящую идею, то он вечно будет у меня в долгу. До крайностей, конечно, дело не дошло. Впоследствии я подал Славику не одну, а целый ворох неплохих идей, некоторые из которых он с блеском использовал. Но в тот вечер я просто взял сценарий и заторопился домой, испытывая стойкую печаль от предстоящей долгой разлуки с Аленкой. Я был слегка растерян, потому что совершенно не знал, что должен испытывать. Подобных ситуаций раньше не возникало. Я чувствовал, что мне хочется домой, но я знал, что там будет пусто и тихо, а воспоминания об Аленке затаятся по углам комнаты, будут витать запахами ее духов, возникнут в зеркале, где не будет ее отражения, ворвутся в мое сознание, стоит прикоснуться лицом к подушке. Но я почему-то хотел вот так погрустить в одиночестве. Потому что это была грусть с надеждой на возвращение. А надежда, так же как и ожидание, всегда хранит под слоем печали крохотное зернышко радости.

В вагоне метро я отыскал место между рассыпающейся старушкой и каким-то молодым человеком, и стал листать сценарий… Тогда я еще не подозревал, что Славик закончит снимать фильм через полтора года и соберет с ним хорошую кассу и даже несколько малозначительных призов. И уж тем более совершенно ничего не сказали мне имена главных героев будущего фильма…

Время, это понятие относительное. Так нас учили в школе, вдалбливая в беззаботные подростковые головы, что Эйнштейн с его теорией относительности, это вовсе не Эйзенштейн с его броненосцем Потемкиным. Кто-то из нас, школьников, даже запомнил магическую формулу и потом блистал знаниями в каких-нибудь интернет-викторинах. Но никто из нас не верил в нее, и многие никогда в жизни не поверят по настоящему, пока не столкнуться со временем лицом к лицу. Как, например, столкнулся я, лежа на больничной кровати с ожогами третьей степени, проснувшись в холодном поту от воспоминаний, которые очень многое поставили с головы на ноги в моем запутавшемся времени.

Во сне я снова ехал в метро и листал сценарий. Фильм еще не был снят, Славик еще нервничал и стремительно худел, Археолог еще не умер и травил свои байки за пивом с креветками, пользуясь отъездом Аленки, а я с головой окунулся в работу, не подозревая об усталости, стрессах, депрессии и бессоннице. Я листал сценарий под шум электропоезда, и бессознательно читал характеристики главных персонажей, чьи имена были выделены жирным шрифтом.

Толик. Артем. Брезентовый.

Интересная троица закадычных друзей. Три товарища, блин, почти как у Ремарка.

И вот я проснулся в палате, отрывая от сознания полоски тающего сна, смотрел в потолок и чувствовал колотящееся в груди сердце.

Ложные воспоминания, искаженные временем, сыграли со мной очень скверную шутку.

Я услышал какой-то шум, повернулся и увидел Игната, сидящего в позе лотоса на своей кровати, с накинутым на голову одеялом. Перед Игнатом на табуретке стоял раскрытый ноутбук.

— Только что из Википедии, — сказал Игнат, обнаружив, что я на него смотрю, — знаешь, в чем ошибка индийцев? Они верят, что душа после смерти переселяется в новорожденного и живет себе дальше. Но это не так. Душа умершего человека может вселиться в новорожденного, который родился много сотен лет назад. А, может быть, даже и тысячу лет назад. Я вот об этом сейчас размышлял. Закинул тему на форуме, хочу услышать возражения. Хорошая штука интернет, да?

Я не ответил. Сон постепенно отпускал меня, развеивался, как утренняя дымка тумана. И тут я с особой четкостью осознал, где была жизнь реальная, а где вымышленная. Словно острым ножом отделил воспоминания настоящие от воспоминаний ложных. И ложные воспоминания — мой полет, северный город, Лена, Толик, Брезентовый и все остальные — рухнули в темную бе6спросветную пропасть выдумки, чтобы раствориться, уйти из моей памяти навсегда, а если не получится, то поблекнуть и превратиться в тусклую выдумку, от которой нет никакого толка.

— Советую почитать про индуизм, — напутственно сказал со своей кровати Игнат, — особенно тебе с твоей комой.

Я снова не ответил, и Игнат больше ничего не говорил, стукая в тишине по клавишам ноутбука.

Через две недели я стал похож на змею, которая сбрасывает кожу. Мое тело покрывали шелушащиеся струпья. Они слетали с меня, словно осенние листья с деревьев, и медсестра каждое утро вытряхивала простыни — а с ними ворох моих воспоминаний.