Александр Матюхин - Целующие солнце

— Если бы у меня так не гудела голова… — еще раз пробормотал я. В голове действительно стучали барабаны.

— Или, вот, ваша кома. Я считаю, что кома — это сумеречное состояние психической информации. Ваше сознание словно стоит на распутье, размышляет, куда податься. И в то же время та информация, которая летает вокруг, если можно так тривиально выразиться, свободная информация других людей с большой долей вероятности может осесть на вашем некрепком сознании. В коме ваше сознание ослаблено, улавливаете мысль? А стоит прийти в себя и все, появилась скорлупа, сквозь которую информация уже не просочится. Но вы же могли кое-что ухватить, ваша личность… как бы так поточнее сказать… это уже может быть не только ваша личность… Как пыльца, которая перелетает с цветка на цветок. Я не очень силен в метафорах, уж извините. И не так болтлив, как все эти телевизионные гуру парапсихологии. Но тут я не удержался. Такая удача, оказаться с вами в одной палате! Вы просто не представляете.

— Еще как представляю, — пробормотал я, — мне бы прийти в себя немного, и я бы с вами охотно поболтал.

— Пока из вас выходит отличный слушатель, — подмигнул Игнат, — вы раньше умели внимательно слушать? Хотите чаю?

Я неопределенно кивнул. Как-то я оказался не готов к такому потоку информации. Намеки не помогали. Игнат с не свойственной людям его возраста проворностью выскочил из палаты, шаркая тапочками по кафелю. Вдруг стало чудесно тихо. Правда, ненадолго. Через пару минут вернулся Игнат, держа в руках две чашки с чаем и пакет с шоколадным печеньем. Устроив своеобразный стол из табуретки у изголовья моей кровати, он уселся рядом и помог мне изменить позу, так, чтобы было относительно удобно заниматься чаепитием. Чай был с бергамотом.

После пары глотков, Игнат продолжил развивать тему о коме и реинкарнации. Суть его теории я уловил еще с первого раза, поэтому слушал вполуха. Впрочем, Игнат не требовал от меня внимания, говорил вдохновенно и самозабвенно.

А я все никак не мог взять толк, откуда он появился в моих ложных воспоминаниях. Такой же бородатый, с тем же именем и с очень похожим голосом. Не прилетел же ко мне в сознание в виде какого-то там потока информации?

Мы потихоньку выпили чай и прикончили почти все печенье. Затем в палату вошли санитары с коляской на колесиках, чтобы отвезти меня на процедуры. Моей бедной пострадавшей коже требовались какие-то излучения. Самые сильные ожоги у меня были на груди и на бедрах. А еще красной полосой отпечатался след от кресельного ремня на поясе.

Игнат пожелал мне удачных процедур и остался доедать печенье в одиночестве, а меня покатили на кровати по коридору, по яркий свет белых больничных ламп.

Может быть, то были тоже ложные воспоминания, но мне вдруг показалось, что последние несколько лет я только и делаю, что катаюсь по больничным коридорам лицом к потолку. Снова deja vu? Или кто-то оставил свою информацию на поверхности моего сознания?

Я улыбнулся. С Игнатом определенно стоило пообщаться. Только не сейчас, а когда приду в норму. Если, конечно, приду.

Ночи в больнице — иногда душные, вязкие, плотные от нехватки воздуха, иногда морозные, иногда жаркие, но в большинстве своем уютные, с запахами сигаретного дыма, свежего чая с бергамотом, печеньем или вареньем (как правило, черничным, но иногда малиновым). Шарканье тапочек Игната, когда он не спит ночью, а ходит по палате, размышляя о своей бессмертной теории. Ему всегда легче думается по ночам. И работает его ноутбук, озаряя палату бледным голубоватым светом. Стук клавиш на клавиатуре. Голоса из коридора, которые могут иногда возникать в тишине, будто голоса внезапно возникших призраков — и затихать стремительно вновь.

Этими ночами я все ворочался в постели, скрипел пружинами. Сон мой был беспокойным, рваным, похожим на плаванье брасом — окунаюсь с головой в мутные воды бессознательного, звуки становятся глуше, перед глазами темнота, наполненная густой безмятежностью, а затем выныриваю — и снова резкие голоса из-за двери, тапочки Игната, чирканье спичек и звук ветра за окном.

В беспокойных ночах, когда безумно чесались заживающие ожоги, а под бинтами на пояснице словно пекли картошку в углях адские черти, я все старался отделить ложные воспоминания от настоящих. И ложные воспоминания стирались, как карандашный рисунок под ластиком, оставляя после себя бледные линии, незавершенные наброски. А настоящие воспоминания, наоборот, расцветали новыми яркими красками, словно события многолетней давности происходили буквально вчера.