Андрей Аствацатуров - Скунскамера

Приятель приходит к вам в гости и сообщает:

— Вот машину взял, новую модель… — называет марку.

Или:

— Свитер своей жене купил… итальянский!

Или:

— В Париж, стало быть, с семьей съездил!

Вы думаете, он в самом деле хочет рассказать вам про свою машину, на которой он теперь будет ездить? И засирать в городе воздух и без того загаженный? Или про свитер, который, и года не пройдет, бомжи на помойке будут примерять? Или про Париж, где они с женой в страхе шарахались от каждого встречного араба? Конечно, нет. Просто этому человеку в детском саду во время тихого часа не спалось.

Или, например, представьте себе научную конференцию. Какой-нибудь ученый муж, ветхий, пахнущий старческими железами и дурно одетый, встанет и, дурковато улыбаясь, спросит:

— А можно вопрос, молодой человек?

Что? Так уж ему вперлось мне вопрос задать? Он ведь все то время, пока я говорил, тихо дрых в своем кресле. Но вот он проснулся — с добрым утром, дедуля! — и встал со своего места, явившись мне во всей красе. А я не слушаю то, что он мне говорит. Я смотрю как бы сквозь него и вижу большое спальное помещение в послевоенном детском саду, громоздкие железные кровати и на одной из них — маленького засранца, которому почему-то не спится.

Что поделаешь… Привычка показывать свои причиндалы у иных остается до седых волос, когда она совсем, совсем уж ни к чему и может раздражать, особенно натуры чувствительные.

Мы с Феликсом Кареминым, моим соседом, сидим на скамеечке в Политехническом парке. Между нами — пакет. В нем — пол-литра водки и несколько пластиковых коробочек с квашеной капустой, солеными огурцами и селедкой. Бутылка наполовину пустая, и поэтому у нас хорошее настроение. К нам медленно по аллее приближается бомж с огромным полиэтиленовым пакетом. Мы прерываем разговор и смотрим на него очень недружелюбно. Бомж останавливается прямо перед нами. Его качает. Держа на весу пакет, он достает оттуда бутылку пива и нам торжественно ее демонстрирует.

Пауза.

— Мужики! — сообщает бомж, еле ворочая неуклюжим языком. — У м-м-еня тут п-пиво!

— Молодец! — хвалит его Феликс. — А теперь вали отсюда!

Бомж покорно поворачивается и уходит. Из него доносится членораздельное утробное бульканье:

— Ишь, пиздосы малолетние, сели тут, ёптить! Моду взяли… Я ж к ним по-хорошему!

Мне жалко этого бомжа.

— Если бы тут девки сидели, — комментирует Феликс, — он бы сейчас обязательно им хуй показал. Достал бы и показал. Я этого старого урода все время тут вижу. Каждый день в парке околачивается. Сначала пиво людям показывает, а потом — хуй.

— Он что, извращенец?

— Не знаю, — хмурится Феликс. — Но хуй показывать любит.

Сижу в раскачивающемся троллейбусе на холодном сиденье. Пытаюсь работать над текстом и делаю заметки в блокноте. По салону все время взад-вперед бродит, ворочая боками, низкорослая кондукторша в нестираном синем пуховике и вязаной шапочке, из-под которой выбивается выбеленная перекисью челка. Хрипло кричит, заставляя пассажиров морщиться:

— Кто не показал за проезд?!

Она похожа на побывавшую в употреблении грязную матрешку. Таких иногда алкаши продают на блошиных рынках.

Сегодня восьмое марта. Моя девушка ждет меня, как мы договаривались, возле кинотеатра. Возможно, она уже там. Но мне еще нужно заскочить в цветочный магазин за букетом.

— Мущщина! — кондукторша стоит прямо передо мной. — Вы показали за проезд?

Не говоря ни слова, я протягиваю ей мелочь. Вот она, твоя детская память, думаю. Кондукторша скептически пересчитывает мои деньги. Видно, ты тоже озорничала в детском саду. Кондукторша теребит висящий у нее на груди рулон с билетами, отрывает один и несильно тыкает щепоткой в мою протянутую ладонь, оставляя на ней неровный бумажный прямоугольник.

— Спасибо! — говорю.

Отвернувшись и уже забыв про меня, кондукторша начинает приговаривать, сначала вполголоса, а потом все громче:

— Так! Показывайте за проезд! Показывайте за проезд! Показывайте за проезд!

Или, может, это городские власти придумали в Международный женский день в качестве подарка прекрасному полу такое дикое развлечение? Ежели ты «мущщина» и так получилось, что ты зашел в троллейбус восьмого марта, то будь любезен за проезд — покажи. Показал — сиди себе спокойно. Не желаешь — давай на выход! Или штраф плати.

В детском саду во время тихого часа я никогда не мог уснуть. Просто лежал под одеялом, закрывшись с головой, и наслаждался покоем. Мне нравилось вот так просто лежать и в обступившей тишине выкапывать тишину уже свою, не тревожась о том, что ее кто-нибудь проткнет острым взвизгом. Вокруг обычно уже спали. Ряды раскладушек сохраняли строгий порядок как линии боевых кораблей, замерших перед большим сражением. Этот мир обретал величие в состоянии безмятежного бездействия или сна. С его пробуждением величие исчезало, оставляя резкий запах туалета.