Андрей Аствацатуров - Скунскамера

История эта, переданная весьма обстоятельно, пустила в мою голову корни дикого страха, да так глубоко, что меня пугала сама мысль оказаться ненароком рядом с качелями.

Когда нас выпускали во двор, я не мог взять в толк, во что тут можно играть. Навесы, песочницы, горка, качели, пароход будто составляли некий замысел, который мне не удавалось разгадать, и я чувствовал себя немного одураченным этими проверенными временем приспособлениями. Дабы никто не заподозрил мою бестолковость, я на всякий случай держался от них подальше. В детских играх я тоже не принимал участия и ходил немного поодаль от всех, держа руки в карманах.

Дома мама иногда читала мне вслух истории про маленьких бродяжек, про Гека, Тома, Гавроша и еще про кого-то, я уже не помню. Их всех, никому не нужных, взрослые постоянно дергали, шпыняли и обзывали хулиганами. А они на самом деле были настоящими героями, добрыми, честными, готовыми в любой момент сняться с места, сбежать. Или, если их обидят, хладнокровно повернуться и, сунув руки в карманы, уйти с гордо поднятой головой. Вот бы мне так! — с завистью думал я и считал их своими настоящими друзьями. Те, кто меня окружал в реальной жизни, вроде Игорька Князева, казались ненастоящими. Мне хотелось сбежать из вонючего детского сада, напоследок поцеловав самую красивую девочку и наподдав воспитательнице под толстый зад.

Но единственное, на что меня иногда хватало, — уйти в другую часть огороженной детсадовской территории и слоняться вдоль забора, пересчитывая прутиком рейки. Иногда я поднимал с земли камешки и швырял их через забор. Но перелезть так ни разу и не решился. И все-таки мне очень хотелось походить на своих настоящих друзей хотя бы внешне. Поэтому я часто разгуливал на виду у всех, держа руки в карманах. Это придавало мне уверенности в себе. Лариса Пална всегда кричала в таких случаях:

— А ну вынь руки из карманов сию минуту! Как хулиган ходишь!

Я обычно тут же делал то, что мне говорили — послушно вынимал руки и, гримасничая, показывал воспитательнице ладони, поднимая их вверх, как фашист, который сдается русским в плен. Не объяснять же ей, в самом деле, про книги, про моих любимых героев, про их приключения. Это все равно, что врагу выдать военную тайну.

В детском саду я любил больше гулять, чем сидеть в помещении. Основное время мы проводили в большой комнате. Ее стены были щедро разрисованы от пола до потолка гигантскими цветами и листьями травы, среди которых порхали бабочки и ползали божьи коровки. Сюда же, в этот волшебный пейзаж, рука художника поместила персонажей русских народных сказок: царевича, румяную бабу в кокошнике (наверное, Василису), медведя, зайца с барабаном. Все они были изображены с нахальными ухмылочками. Видимо, заранее уверенные в своих силах, в том, что непременно победят зло. В этой разрисованной комнате мы завтракали, обедали, делали зарядку и играли.

Здесь всегда стоял противный запах. С утра воздух комнаты был насквозь пропитан молоком, и на маленьких столах нас уже поджидали большие чашки с горячей тошнотворной жижей. Молоко вызывало у меня рвотные спазмы, и, поднося чашку ко рту, я всегда до смерти боялся, что меня стошнит. Давясь от отвращения, я пытался отпивать маленькими глотками, испуганно косясь на мерзкую пенку, плавающую на поверхности, тошнотную, липнувшую к губам.

Дома мама спрашивала меня, чем нас в детском саду кормят. Я обычно отмалчивался. Мама думала, это потому, что я дурачком расту, и очень сердилась. Ей, наверное, казалось, раз я ее сын и внук академика Жирмунского, то должен быть чуть более сообразительным. Однажды я решил исправиться и гордо сообщил ей, что на завтрак ел «запиханку». Но маме мой ответ все равно не понравился.

Однажды воспитательница Лариса Пална, собрав нас возле круглого столика, выпустила на него из своих больших ладоней пушистого белого зверька. Живого, настоящего, а не игрушечного. Мы все почему-то очень обрадовались. Лариса Пална торжественно объявила, что это — морская свинка, зовут «Яшка», и мы можем с ней поиграть.

Яшка обнюхал стол крошечным проворным носом, повертелся вокруг себя и пристыженно замер. Все обступили стол и тянулись его погладить. Мне он совсем не нравился. Яшка сидел тихо и, казалось, ни на кого не реагировал. Было видно, что он боится. Меня это очень разозлило. Я стоял в стороне и сердился, что такому маленькому, трусливому существу уделяют столько внимания, когда в жизни есть более важные вещи. Почему, думал я, нужно так вот сидеть как дурак и бояться, если тебе никто ничего плохого не делает? Сквозь шум и крики я услышал Ларису Палну, которая сказала, что с Яшкой надо поиграть, чтобы он к нам привык, покатать в игрушечном грузовике. Покатали. Потом кто-то из девчонок взял Яшку на руки, и все увидели, что на том месте, где он сидел, остались продолговатые, черные орешки.