Вадим Месяц - Лечение электричеством

Сасси побагровел, скользнул по мужикам маленькими колющими глазками, склонился поближе к Грабору и зашептал:

— Мальчики, это моя жена. Понимаешь-нет? Никого из вас это не касается. Я ей скажу — будет мне ноги лизать. Скажу — сделает харакири, прыгнет со мною в окно. Не обижайтесь, но вы молодые еще. Я же вижу, как вы на нее смотрите. Она никому не достанется. Н-и-к-о-м-у. Я ее сам прирежу, если мне будет нужно. — Он провел ребром ладони поперек горла, шрамы на его кадыке побагровели. — Спасибо, за пиво спасибо. В долгу не останусь. Я ничего не пью. Здоровье не то. Старость. Уже давно старость.

— Ну, это проходит, — успокоил его Грабор.

Сасси серьезно кивнул и положил на стол свою бежевую кепи, достал из толстой кожаной сумки альбомного формата портфолио, раскрыл перед Грабором первую страницу.

За целлофановыми окошками размещалась удивительной воздушности и мастерства графика; нечто сделанное почти несуществующими касаниями чернильного пера, микроскопическими точками и крючками. Сасси рисовал согнувшиеся под ветром деревья, и облетающие листья становились оборванной, фантастически скрученной паутиной: они тянули к югу свои щупальца. Странные, согбенные звери, похожие на кротов, покрытые серебряным, светящимся ворсом, напоминали уютные детские сны, никогда не прочитанные сказки. Больше всего было портретов. Начинался альбом изображениями известных людей, сделанных в основном с фотографий, которые Грабор видел когда-то в учебниках и книгах; он знал несколько имен и для поддержания беседы называл их.

— О, Эдик, это же Пастернак. Как настоящий. О, Эйнштейн, Циолковский. Как тебя растащило! О, какая изящная вещица! Эдик, ты себя зря расходуешь. Ведь это же дерьмо, кому это теперь надо? Рисуй консервные банки. Бутылку пива нарисуй. Меня нарисуй. У меня выразительная внешность. — Грабор демонстративно обнажил пробоину во рту.

— Посмотрите сюда. Это семьдесят третий. Бутырская тюрьма. У нас были проблемы с Советской властью. Они убили мою маму, ученицу Мейерхольда, актрису драматического профиля. У человека самое дорогое это мама. Ты согласен? Согласен? Это не беда.

Сасси беспощадно дышал, и это мешало ему говорить: он замолкал, потом, собравшись с силами, продолжал опять.

— Моя мама была самой близкой подругой Зинаиды Райх. Зинаида Райх, первая жена Есенина. Сережи Есенина. Ее тоже убили, Грабор, в своей квартире. Ей нанесли шестнадцать ножевых ранений, и она умерла, она была очень сильной физически: она тянулась, взяла трубку и с трубкой умерла. Моя мама, наверно, много знала, раз ее убили. Мне надо было как-то жить, — занимался живописью. В России — мафия, коммунистическая партия. Смотри, Грабор.

Он раздвинул ворот своей шелковой рубахи от Живанши.

— Я возвращался домой, шел по лестнице, они хлестанули меня бритвой по горлу и положили в мою же ванную. Не знаю, сколько я там пролежал. Час… два… Так устроена жизнь. Зачем ты говоришь, что я должен писать красиво. Я могу писать очень красиво. Ты видел мою графику? Вот, животное. Хорошее получилось. А это Бутырская тюрьма. Я рисовал в тюрьме, в камере. Я хотел выжить. Я могу тебе про каждого рассказать. Про каждого самого маленького человечка.

Старик продолжал листать альбом, портреты передавали характеры Рогозинских сокамерников, но признать в них рецидивистов Грабор не решался.

— Этого звали Сулико. Сидел за изнасилование младшей сестры. Не знаю, кто он по национальности. Не кавказец. Из Читы. Средних лет мужчина, его почему-то не трогали. Он молчал все время, ничего не ел.

К «Съедобному раю» на роликовых коньках подъехала Мишел, любимый гермафродит. Она бесшумно затормозила у Василия за спиной, закрыла ему глаза руками.

— Я возьму попить? Холодного чаю.

Когда она возвращалась, стараясь шагать, а не ехать, от коньков получалось забавное цоканье, ноги сгибались в разные стороны.

— Смотри, как на меня смотрит этот мандюк! — захохотала она, показывая пальцем на Костю. — Хочешь, еще раз покажу? — Она задрала футболку, обнажив груди, торчащие кверху сосками. — Хочешь потрогать? — Она была удивительно привлекательной особой. Захохотала, укатила по улице в сторону парка. Джинсы на ее попке были аккуратно продраны под карманами.

— Оленька, как ты там? — заволновался Сасси.

Та слегка повернулась в его сторону, грациозно кивнула.

— Да. Вот этот, самый авторитетный, — показал Сасси на лысоватого, невзрачного мужчину, с вытянутым ртом-чемоданом и длинным прямоугольным подбородком. — Витя Дипломат. Виктор Афанасьевич Тернецкий. Я часто вижу его во сне.