Вадим Месяц - Лечение электричеством

— Тихо, — сказал он. — Ты должна позвонить своей маме.

— Мы не разговариваем об этом, — она успокоилась; шлепок пошел ей на пользу. — Да, мне надо позвонить.

Берта повернулась, села на кровати, в глазах ее забрезжили возвращение к жизни и медлительно тающая благодарность. По телевизору мелькали беззвучные кадры неопрятной групповухи за три доллара в сутки, этот мотель существовал в основном за счет приезжающей молодежи. Берта держала здесь свой номер из гигиенических соображений.

— Как мужики могут смотреть это дерьмо, — сказала она, кивнув в сторону ящика. — Один раз видела, когда смешно. Там маляр стоит на стремянке, к нему подкрадывается домохозяйка… И отсасывает, отсасывает… А он малюет… малюет… Я немка, почему я так не люблю немцев? — Она вздохнула. — У тебя хоть какая-то фантазия. Я недавно у одного американа спросила, а он: ну вот я, ты, на яхте, среди океана. Гумозники. И вообще надоело: секс, спорт, все одно. Мы сегодня вечером улетаем в Европу. Прекрати пить. От этого плохо пахнет кожа. И не связывайся с ФБР, ничего глупее придумать невозможно.

Берта сосредоточилась. Накинув простыню на свое рыжее тело, она набирала номера и разговаривала на непонятных языках. Если дома меня сильно достанут, можно свалить сюда, подумал Граб. Их окно выходило из полуподвала на шоссе, из асфальта росло стыдливое дерево, еле-еле двигались колеса автомобилей в сторону Голландского туннеля. Одна из машин оказалась лимузином, можно было долго смотреть в ее внутренности, пока она стоит в пробке. Грабор поймал себя на мысли, что выбранный полуподвальный ракурс чем-то всерьез оправдан. Это хорошо, когда твои окна вровень с шоссе: ближе к земле, что ли? Бред. Абсолютный бред.

Он не заметил, когда Берта ушла.

Когда Лизонька удалилась, Грабор с удовольствием включился в обсуждение ее тактико-технических характеристик.

— Романтическая особа. Вечная весна, бесконечная молодость. Баба-гуляй-нога. У нее каждый день: убийства, призраки, аборты, а в ушах играет Шостакович на скрипичном оркестре. — Грабор заострил внимание на последней детали. — Мы вместе выполняем миссию русского народа.

— Чево? — зыркнул Хивук.

— Миссию русского народа. Мы как Шумахер, бля. Пьем только «Хеннесси» и «Мартель». Сквозь тернии к звездам.

— Чево?

В разговор включился Костя Тикмэн:

— Тернии — это такие колючие кусты, — сказал он. — Терновник слышал? Некоторым подлецам раньше надевали на голову терновый венец. Впрочем, не только подлецам. Зачем ты увольняешь Тулио, он ветеран Вьетнама.

— Костя, хочешь, я тебе твой хвост сейчас отрежу, — сказал Василий. — Такой хвост должен над задницей висеть.

— Как хорошо, что вы здесь. У меня к вам дело. — Голос был высокий, настойчивый. За их спинами стоял художник Рогозин-Сасси, Ольга заняла место за отдаленным столиком, открыла книгу, высоко держа ее перед собой обеими руками. — Грабор, ты же фотограф, художник, ты должен понимать меня, должен понимать искусство.

— Какой я фотограф, — сказал Грабор. — Я был фотографом. Я теперь, как Вася. Свободный предприниматель. Вон фотограф сидит. — Грабор кивнул в сторону Тикмэна.

— Рафаэль… Леонардо… — продолжил Сасси. — Я преклоняюсь перед ними, но это доступный реализм, это все-таки слишком красиво. Жизнь это другое, это безобразно, скорее всего. Ты согласен?

— Абсолютно безобразно.

— Ты любишь Рембрандта? Ты знаешь, что он тоже смешивал краску со стеклом? Он этим передает энергию… Как Федор Михайлович… Взял и обнажил мир с кишками… Все передал… — Сасси взялся рукой за пуговицу своей куртки. — Правда убивает, уничтожает. Настоящий художник это убийца, кровавый садист. Остальное — безделушки, блестящие безделушки.

— Эдуард Викторович, вы садитесь. В ногах правды нет. Про садиста мне очень понравилось. — Хивук поднялся, пододвинул Сасси свой стул и, насвистывая, прошел в помещение магазина.

Рогозин сел, быстро взглянув на Большого Василия.

— А вы всё пьете, — приветливо сказал он. — Хорошее дело. Сходили бы лучше в какую-нибудь галерею. Я вчера был в коллекции Фрика: Веласкес, Гойя, Эль Греко… Познакомьтесь с девушкой, сводите ее в музей. Совершенно новое ощущение. Вы же неглупые ребята, должны понять.

— Мы только на стриптиз ходим, — меланхолично сказал Андрюша, собрал со стола пустые бутылки, отнес в мусорный бак. — Вы бы пригласили к столу вашу жену. Пиво будете?