Ник Хорнби - Долгое падение

За очередное малознакомое ей слово я был удостоен очередным презрительным взглядом.

— А мне вот другое интересно, — задумался Джей-Джей.

— Что?

— Почему проще спрыгнуть с крыши, чем примириться с тем, что ты сделал.

— Таким образом я и собирался примириться с тем, что сделал.

— Ты не первый, кто трахнул молоденькую девчонку и оставил жену с детьми. Но не все ведь из-за этого кончают с собой.

— Не все. Но, как сказала Джесс, им, может, стоит это сделать?

— Серьезно? По-твоему, любой, совершивший подобную ошибку, должен заплатить за нее своей жизнью? Нехилое наказание, — удивился Джей-Джей.

Действительно ли я тогда так подумал? Может, и подумал. А может, подобные мысли мне приходили еще раньше. Как кому-то из вас, возможно, известно, я в свое время писал статьи в газеты, и там говорилось примерно о том же. Естественно, это было до всем известных событий. Я, например, призывал к введению смертной казни. Я призывать увольнять, сажать в тюрьмы, подвергать публичному осуждению, подавлять деятельность половых желез с помощью медикаментов — призывал к самым разным видам наказания. Возможно, подобные мысли были у меня в голове, когда я говорил, что тех, кто не может удержать кое-что в штанах, нужно… В общем, не помню, что точно предлагал делать с бабниками и серийными прелюбодеями. Надо будет еще раз взглянуть на ту статью. Но важно другое: я говорил именно то, что думал на самом деле. Я не смог удержать кое-что в штанах и поэтому должен был спрыгнуть с этой крыши. Я оказался заложником своей собственной логики. Такова цена, которую должен заплатить автор колонки в таблоиде, перешедший грань, им же самим и определенную.

— Не любой, конечно. Но, может, я должен.

— Господи, — закатил глаза Джей-Джей, — да ты совсем себя не любишь.

— Да дело не только в этом. Публичность. Унижение. Наслаждение унижением. Шоу на кабельном, которое смотрят три человека. Да все. Я… Я сбежал. И нет мне пути ни назад, ни вперед.

Секунд десять все молчали, обдумывая мои слова.

— Ладно, — нетерпеливо сказала Джесс. — Теперь моя очередь.

Я начала. Начала просто: Меня зовут Джесс, мне восемнадцать лет, а здесь я потому, что у меня проблемы семейного характера, но подробности нам ни к чему. А потом я разошлась со своим парнем — Чезом. И он еще должен мне все объяснить. Но он просто взял и ушел, ничего не пояснив. А если бы объяснил, мне, наверное, было бы лучше. А так он разбил мне сердце. И мне никак его не найти. Я думала, что он будет на той вечеринке, внизу, но его там не оказалось. Поэтому я и поднялась на крышу.

А Мартин сразу так, с сарказмом: ты собираешься покончить с собой из-за того, что Чез не пришел на вечеринку? Ну ты даешь.

Я ему объяснила, что такого не говорила. Ну, он сразу такой: ладно, ты здесь из-за того, что тебе чего-то не объяснили. Так?

Он пытался выставить меня дурочкой, но это было нечестно, потому что мы все могли здесь выставить друг друга дураками. Могли бы сказать, например: ай-ай-ай, меня выгнали с телевидения. Или: ай-ай-ай, мой сын — овощ, я ни с кем не разговариваю, и мне приходится убирать за ним все… Впрочем, да — Морин сложно выставить дурочкой. Но я не думала, что мы станем друг над другом издеваться. Надо всеми нами можно было поиздеваться; да над любым несчастным человеком можно, если быть достаточно жестоким.

Я тогда ему и говорю: и так я не сказала. Я сказала, что объяснение могло бы меня остановить. Я же не сказала, что именно поэтому я здесь оказалась. Понимаешь, если бы мы приковали тебя наручниками к ограде, тебя бы это остановило. Но ты ведь при этом еще жив не потому, что тебя никто не приковал наручниками к ограде?

Это, на мое счастье, заставило его заткнуться.

Джей-Джей отнесся к моему желанию разыскать Чеза с пониманием, и я тогда бросила ему: ага, еще бы! — но тут же пожалела об этом: он ведь мне посочувствовал, а в «еще бы» все же слышится издевка. Но он, не обращая внимания на «еще бы», спросил, где Чез, и я призналась, что не знаю — может, на какой-нибудь вечеринке. А он тогда рявкнул: так, может, лучше пойдешь поищешь его, а не будешь шляться по крышам. Я ответила ему, что у меня не осталось ни надежды, ни сил. И, сказав это, я поняла, говорю чистой воды правду.

Я вас не знаю. Я лишь знаю, что вы это читаете. Я не знаю, несчастны вы или счастливы; не знаю, стары вы или молоды. Я, в общем, надеюсь, что вы молоды и несчастны. А если вы стары и счастливы, то могу себе представить, как вы заулыбались, увидев фразу «Он разбил мне сердце». Вы вспомните, как кто-то разбил вам сердце, и скажете про себя: о, да! Я помню это чувство. Но ни черта вы не помните, старичье. То есть вы, конечно, можете припомнить приятную легкую грусть. Можете вспомнить, как слушали музыку и поедали шоколадки, сидя в своей комнате, как гуляли в одиночестве по набережной, кутаясь в пальто. Но разве вы можете вспомнить ощущение, когда ешь и будто пережевываешь свой собственный желудок? Разве вы можете вспомнить вкус красного вина, которым тошнит? Разве вы можете вспомнить, как всю ночь вам снилось, будто он опять рядом, и говорит, и прикасается так нежно, а потом вы просыпаетесь, и вам нужно пережить очередной день. Разве вы можете вспомнить, как вырезали его инициалы на своей руке кухонным ножом? Разве вы можете вспомнить, как стояли совсем близко от края платформы в метро? Нет? Ну так и заткнитесь, мать вашу. И засуньте улыбку в свою старую отвислую задницу.