Сергей Рафальский - Сборник произведений

Относительно молодой автор быстро стал приобретать популярность, которой, кстати, сам усиленно помогал: в любом обществе и при любом разговоре, как солдат с парашютом в глубокий тыл неприятеля, неизменно спускался в беседу всегда с одной и той же фразой: «Как я писал в одной из своих статей…». А когда этого казалось мало, вовсе и не на тему, но с обворожительной небрежностью большого барина сообщал, что одна из переводчиц, работающих на самое мощное французское издательство, умоляет его позволить ей безвозмездно перевести его лучшие вещи и уже познакомила с ними директора соответственного отдела, который, с места в карьер, поклялся выпустить отдельной книжкой блистательные «Эссе» знаменитого русского публициста.

Конечно, больше одного сезона Пантелей Елеферьевич об этой книге не упоминал, и дальнейшая ее судьба оказывалась — как история мидян — темна и непонятна. Однако впечатление оставалось и прибавляло еще один лучик ко все возрастающему ореолу славы.

Но — как говорит мудрый шакал в известной сказке Киплинга: «никто не может быть счастлив от головы до кончика хвоста»… Окруженный поклонниками и поклонницами, заваленный лавинами писем от восторженных почитателей, Пантелей Елеферьевич не мог не видеть, что эмиграция тает, как мартовский снег на южном склоне соломенной крыши, и не так уж далеко то время, когда последний крест на Сент-Женевьевском кладбище закончит категорической точкой затянувшуюся сноску на самой трагической странице отечественной истории.

Как раз в это время в Европе (впервые в послесталинском периоде) стали появляться советские литературные гастролеры. И Пантелей Елеферьевич, как лихо маневрирующий под ветром многопушечный фрегат — немедленно перенес огонь. Оставаясь «нашим ответственным» и день изо дня на страницах уцелевших «органов» задорной бранью покрывая советскую власть, он, как только в Париже оказывался очередной московский поэтический гость, брал трубку телефона и накручивал номер гостиницы, в которой тот остановился (вернее — его остановили).

Когда недоумевающий поэт подходил на вызов и с нижегородским акцентом произносил традиционное «Алле?» — Пантелей Елеферьевич в ответ начинал шпарить стихи собственного производства:

Дальше шло рифмованное перечисление наиболее известных трудов собеседника и все заканчивалось торжественным двустишием с переходом на «ты»:

Ошеломленный неожиданностью поэт, заглатывая лесть, как жадная верховодка не слишком запрятанный в червяке крючок. Назначалось свидание в кафе, на которое Пантелей Елеферьевич неизменно приходил с подарками и с портативным кулечком своих собственных избранных произведений. (Понимая все же обстановку, избирал наиболее нейтральные, например, о литературе или о тибетской мудрости, к которой — по неведению — был очень склонен.)

Как происходила историческая встреча — объективных свидетельств, конечно, не было. Сам же Пантелей Елеферьевич рассказывал о ней весьма охотно и даже тем, кто не особенно стремился слушать, но к сожалению, каждый раз, по крайней мере, на два деления повышал степень дружественности, так что в конце концов выходило совсем по Островскому: «Ты, говорит, да я, говорит — умрем, говорит!»…

Через некоторое время газеты сообщали о новом московском гастролере, и Пантелей Елеферьевич снова брался за трубку, но — не насилуя и без того переутомленную газетной работой музу — валял по удачно проторенному первому следу:

Дальше шло рифмованное перечисление наиболее ударных поэм собеседника и все заканчивалось торжественным двустишием на «ты»:

или:

Лукавец все же понимал, что обращение на «ты» и уменьшительные имена, даже в лирическом порыве не всегда уместны и, поднатужившись, создал ряд более официальных концовок:

или:

Так — исподволь — подводя свою биографию к известным стихам Пушкина: «слух обо мне пройдет по всей Руси великой» — Пантелей Елеферьевич обзавелся концовками для всех более или менее употребительных имен и — на всякий случай — смастерил даже несколько для довольно редких, например: