Станислав Родионов - Избранное

— У тебя не работа для жизни, а работа вместо жизни.

— Пошел ты, бригадир…

И Кочемойкин сказал такое слово, что рыбки рты захлопнули, а пальма африканская малость пожухла. У залетного миленка вместо уха шестеренка, вместо носика паяльник, вместо горла матюгальник. Я-то слов за свою жизнь переслыхал, но грудь моя отозвалась тоской и какой-то спазмой. Я вздохнул поглубже, успокаивая ее.

— Барахтаешься ты, Петя, пока еще в первой сущности, как муха в пиве…

Кочемойкин даже не возразил, а запахнул на своем животе дубленку, как хан какой. И за дверь было взялся.

— Петр, просьба имеется… Уходи из бригады.

— Это ты мне говоришь, Кочемойкину?

— Неужели рыбкам?

Пошел он, как говорится, хлопнув дверью в чистом виде. Рыбок напугал, пальму содрогнул. И грудь мою опять задел тихой болью.

Посидел я в комнате отдыха, как в солярку опущенный. Не дурень ли? Ведь Кочемойкин ничего не понял, а коли так, то весь разговор в пустую бочку. Да и прав ли я? Мария вот говорит, что правда всегда посрединочке. Тогда ее ищущие как бы по разным концам. И правее тот, кто ближе подвинулся к серединочке.

13

Ой, мутит от разговора, как от сладкого ликера. Язви его под сваю, этого Кочемойкина. Сейчас, думаю, сквозь проходную, на транспорт и к Марии на щи с чесноком да на рыбку с хренком.

Миновал проходную, чтобы, как и намеревался, на транспорт, к щам и так далее в том же направлении. Да фигура незнакомой женщины скрестила свой путь с моим до полного пересечения.

— Николай Фадеич, я к вам…

Тогда узнал ее, поскольку знаком хорошо.

— Здравствуй, Антонина Ивановна. Опять?

— Опять, — вздохнула она, женка плотника Матвеича.

— Так ведь сегодня работал.

— Через силу. Сейчас пошел к дружкам, завтра руки поднять не сможет…

Она, Антонина Ивановна, женщина габаритная, белая, вроде очищенной картофелины, но ходит во всем темном. Пальто крепкое, с остатками меха, сидит на ней как чугунное; сапожки, невесть какого цвета, разболтаны; платок черный, не оренбургский. Ни губ не красит, ни бровей не щиплет, а лет ей пятьдесят два. Могла бы еще.

— У него давление поднялось, Николай Фадеич. Я купила ему пузырек боярышника. Гляжу, а у него их уже пять. Боярышник-то на спирту…

И она ждет от меня стремительности, будто я вертолет какой — взял да полетел отбирать те пузырьки.

— А чего, Антонина Ивановна, сапожки-то стоптаны?

Матвеичева жена как бы споткнулась — на сапоги глянет, на меня посмотрит.

— Собираюсь купить…

— А чего, Ивановна, в платке темном ходишь, будто помер у тебя кто?

— Шляпку-то в моем возрасте…

— Ну а бровки чего не пощиплешь? Чего губки не подмажешь? Веки синим не наведешь?

Тут она, конечно, умолкла на солидное время. Я жду — мне ответ давай.

— Николай Фадеич, я вам не нравлюсь?

Сказанула мне она, сиганул я из окна… А и не

нравится. Нет у меня сочувствия к женам пьяниц. Вот она с Матвеичем лет тридцать с гаком прожила… Что ж он, Матвеич-то, пьяницей в одночасье стал? Лег спать трезвенником, а проснулся с сизым носом? Да он, поди, на ее глазах не одну рюмочку выпил с закусочкой да прибауточкой. Лучше за столом, чем за углом. Чего ж рюмку не била, караул не кричала и в милицию не бежала? Кошелек у нее в магазине вытяни, так небось заверещит на все бакалеи… А муж рюмки стал заглатывать — она молчит, на авось полагается. Ну, авось, само собой, берет вкось. Муженек уже не молотит, не кует, а косорыловку пьет. Жену гоняет, ребятишек уродует, а она за него держится…

— Послушай лучше байку, Антонина Ивановна, — мужик один из личного опыта рассказал.

…Поддавал он похлеще твоего Матвеича. Ночь дома спит, ночь в вытрезвителе отдыхает. Всполошились родственники. Надо его отвлечь от стеклянного горлышка-то. Ну и надумали — скинулись и купили ему «Запорожец». Он и рад — то под машиной лежит, то за рулем сидит, то в гараже спит. Не выпьешь. Правда, жена иногда ему шину прокалывает. Чтобы, значит, дома он маленько побывал. Ну?

— Матвеичу эти машины в гараже надоели…

— Чем другим надо отвлекать. Ну а мы вопрос поставим на бригаде.

Я бы еще с ней поговорил, да приметил Эдика — стоял он невдалеке, на меня нацеленный. Само собой, похож на дипломата. Только лицо у него суровое, будто он войну хочет объявить какой державе.

Я попрощался с Матвеичевой женкой и пошел себе мимо, поскольку Эдик вполне мог ждать не меня, а, скажем, Таську из диспетчерской. Да нет, пристроился рядом. Идем себе, шагаем. Поскольку ходить молчком некультурно, то я хотел было завести разговор о весне. Мол, снега на улицах все чернеют, сосульки на крышах все длиннеют. Да Эдик опередил: