Маргарет Махи - Пространство памяти

— Ну, ты не просто напрашиваешься на комплимент, а прямо-таки вынуждаешь меня к нему. — Бонни едва заметно усмехнулась — почти как пифия. — Расскажи мне, что же с ним... вернее, с тобой... случилось.

Джонни глядел поверх ее головы, но каким-то образом почувствовал, что выражение ее лица изменилось.

— Этот милый мальчик просуществовал недолго, — ответил он. — Бедняжка... в один прекрасный день он лопнул, и из него вылупился я. Все это время я рос и рос у него внутри, а потом вылез наружу — знаешь, как в фильме ужасов.

— Джонни! Замечательно! — воскликнула Бонни и тихонько, насмешливо похлопала ему.

Джонни растерянно улыбнулся, ведь он сказал сущую правду.

— Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказал прямо здесь, под лестницей? — спросил он. — Пригласи меня в дом. Будь вежливой.

Бонни заколебалась. При виде его она не просто удивилась, но и обрадовалась. Джонни был в этом уверен. Но теперь она не знала, приглашать его подняться или нет.

— По правде говоря, сегодня мне не следовало бы никого принимать, — объяснила она. — Завтра я должна представить доклад своему руководителю. Завтра — крайний срок. Пока не сдам доклад, ни с кем не могу общаться.

— Меня не надо кормить, — произнес Джонни холодно.

Бонни покачала головой, но потом вдруг тихо, как бы про себя, проговорила:

— Что ж, почему бы и нет?

И стала подниматься по кривой лестнице. На площадке Джонни глянул вверх. В доме Софи там была дверь, ведущая в его спальню. Интересно, спит ли и Бонни за той же дверью? Должно быть, спит, а значит, они спят вроде как в одной постели, невидимые друг другу благодаря какому-то колдовству, теперь нарушенному. Беспокойно ворочаясь каждый в своей мгле, скрытой от другого, они вдруг встретились, так же как и с Невом, лицом к лицу. Так оно и должно было случиться. Забавно, что они с Невом тотчас признали друг друга, но с Бонни он встретился как с чужой... лишь иногда чем-то напоминающей прежнюю знакомую. Все это было очень странно.

Покорно следуя за ней, он вошел в гостиную, где не было ни секретера, ни стола, ни клетчатого дивана, а окна распахнуты настежь. С нестриженой коричневой лужайки на них уставилась вешалка для сушки белья; лежащая на боку, круглая, как радиотелескоп, она напряженно вслушивалась в каждое их слово. Вдоль стены, на которой в ту первую ночь жестикулировали и спорили тени, росла высокая трава. Вид из окна был неважный, впрочем, в этом доме в окна никто не смотрел. Вдоль стены высились книжные полки, сделанные из поставленных на кирпичи досок; места на полках не хватало, и книги, перехлестывая через края, растекались по всей комнате. Сложенные меж полками книги вздымались сталагмитами к потолку, страницы на страницы, слои слов, пласты идей. Джонни, не очень-то любившего читать, комната поразила. Джонни и Бонни застыли друг против друга словно враги; между ними пролегло молчание. Чем дальше он проникал в ее дом, тем больше она защищалась; немудрено, ведь из двух прежних своих преимуществ она сохранила лишь одно. Она была старше, что давало ей право относиться к нему снисходительно. Только теперь ей приходилось глядеть на него снизу вверх, потому что он намного перерос ее. Конечно, рост не был его персональной заслугой, и все же получалось, что кое-какие из своих преимуществ Бонни пришлось навсегда ему уступить.

Оба молчали — Джонни отчаянно соображал, о чем бы заговорить. Тем существовало немало, но он затруднялся начать разговор. К тому же они были как бы не одни. У дверей на кухню застыла безликая женщина с балкона, теперь на голове у нее красовался парик с роскошными черными кудрями, а поверх него — соломенная шляпа, широкие поля которой клонились под тяжестью амулетов, искусственных цветов и массивных серег. Вдобавок она была разодета будто для какой-то фантастической вечеринки: один разноцветный наряд поверх другого, и все расшиты и разрисованы картинками, знаками, символами, обрывками слов, смысл которых оставался неясным. На шее болтались цепи, ленты, кулоны. Накинутую поверх всего рубашку украшали справа — солнце, а слева — луна и еще разнообразные брошки, заколки и значки. Хотя лицо у женщины отсутствовало, Джонни тотчас узнал ее — она была ему знакома не хуже, чем сама Бонни. Наконец-то он настиг ее, эту пифию, вон она стоит меж книжных гротов, башен и мостов, безликая и потому загадочная. Джонни мог дорисовать таинственную улыбку, раскосые китайские глаза (не важно, откуда, из памяти или воображения).