Д. Томас - Вкушая Павлову

— Пропади, Зиги! — шипит Марта, пряча губы в его бороде.

Филипп, не прекращая ласк, поворачивает голову и сердито произносит:

— Правда, Зиги, катитесь к черту!

(Кстати, вот еще одна причина, по которой я приплетаю ложь — примером которой сие не является — в эту книгу: ложь соответствует правде жизни и истории. История полна заблуждений, капризов и предрассудков, которые скоро оказываются свалены в одну кучу, а затем уносятся ветром, как осенние листья, беспокойно шуршащие на мостовой. Возьмите, скажем, коммунизм: один человек сказал мне, что для России это будет означать пятьдесят лет ужасных страданий, за которыми последует вечное счастье. Я ответил, что не могу до конца в это поверить. Психоанализ тоже не свободен от ошибок своей эпохи, хотя я и верю, что основа его сохранится.)

Я встал и побрел прочь от увлеченной парочки в самый дальний угол огороженного стеной сада. Я наткнулся на ухмыляющуюся каменную горгулью, которая показала мне язык. Кровь кипит в моих жилах. Представляю, что за идиотский у меня вид — без малого шестидесятилетнее дитя в одной рубашке, шляющееся по саду в октябре. Кидаюсь назад к парочке. Кете все еще сидит, уставившись на них с отсутствующим видом.

Склонившись над любовниками, я рычу:

— Никто не смеет говорить мне «катитесь к черту!», трахая при этом мою жену!

Я хватаю его за плечо и тащу. Он пытается освободиться, но я вцепляюсь в него обеими руками и вытаскиваю из Марты. Мельком вижу мощный член в полной эрекции, блестящий соками Марты. От неожиданности он еле держится на ногах и падает в кресло-качалку. Потом вскакивает и, сжав кулаки для драки, наступает на меня — мускулистый, с бычьей грудью, как Шарко. Кете и Марта хватают его под руки и с неожиданной для женщин силой останавливают.

— Пустите меня! — кричит он. — Я его убью! Ты, Фрейд, самовлюбленный ублюдок! Ты трахал мою жену, ты свое получил! — Его лицо налилось и побагровело, взор безумен. — Пустите меня! Я его убью! — Он рвется вперед, женщины лепечут что-то и пытаются его удержать.

Я чувствую себя на удивление спокойным и сильным. Подхожу к нему поближе, но остаюсь вне пределов досягаемости его рук, которыми он молотит воздух. Я говорю:

— В чем дело, Бауэр?

Он рычит от ярости. Слышен звук отворяемой двери и топот бегущих ног. Это Ида в сопровождении двух служанок. Они в ужасе останавливаются. Что до меня, то я исполнен отвращения к этому сифилитику, к этому худшему из бабников. Может быть, Мартин и Эрнст чувствуют то же самое, схватившись в рукопашном бою с русским? В этом нет ничего личного; лишь страх и инстинкт самосохранения. Я делаю шаг вперед и бью Бауэра в челюсть. Впервые в жизни я ударил человека. Мы, евреи, не любим физического насилия. От удара он подается назад, а потом с воем вырывается из рук женщин. Он набрасывается на меня, молотит по моим ребрам. Я не чувствую боли; такое развитие событий меня забавляет. Наконец Ида, служанка и Марта умудряются схватить Бауэра и оттаскивают его от меня. Его прижимают к земле, и он лежит, копошась, как жучок. Ида одергивает на нем рубашку, чтобы прикрыть его гениталии.

Марта осыпает меня проклятиями. Мне она тоже невыносима. Она отвешивает мне пощечину, а я отвечаю тем же, только сильнее. Она отступает. Ее любовник пытается встать, выкрикивает в мой адрес ругательства, обзывая трусом, ударившим женщину, женщину, которую он любит. Ида и служанка сидят на нем.

Я отступаю к стене, а Марта движется на меня с обезумевшими от гнева глазами, со сведенным судорогой лицом.

— Ублюдок! — кричит она. — Ублюдок!

Она бьет меня кулаком в грудь, в область сердца, бьет методично, как поршень. Я не делаю попыток ее остановить. Ее глаза в нескольких дюймах от моих, и я вижу по ним, что она готова меня убить. Глядя в эти сумасшедшие глаза и покорно снося удары, я испытываю смутное желание расхохотаться.

В камине мерцает огонек. Кусты во дворе укрылись тонким снежным покровом. Зима пришла рано. Анна призналась, что читает те дневники, и я сказал, что ни минуты не сомневался. Ее вязальные спицы исступленно задвигались — значит, мои слова сильно задели ее. Настроение Анны можно легко узнать по тому, как она работает вязальными спицами.

— Это все неправда, — слабо говорю я.

— Чушь!

— Ну да, там было кое-что с Филиппом Бауэром, о чем ты прекрасно знаешь по тому вечеру, когда тебе пришлось вмешаться. Но ничего из ряда вон выходящего. Я пробовал себя в сочинительстве.