Д. Томас - Вкушая Павлову

— Вряд ли я принимала бы от него цветы каждый день в течение целого года, если бы не любила его и не интересовалась его детьми. Что же касается скрытого желания… Видите ли, я никогда не испытывала отвращения к объятиям мужа. А вы знаете, как сильно я желаю его!

Весело улыбаясь, она поцеловала меня в щеку и встала. Она подошла к остальным своим гостям и пожаловалась на легкую головную боль, а затем покинула нас, закрыв за собой тяжелую дверь.

Я вернулся к Кете. Перекинувшись несколькими словами с дочерью, она опять закрыла глаза и откинулась на гору подушек. Затушив каблуком сигару, я принялся ухаживать за ней всерьез: погладил руку, потом бедро, придвинулся ближе и поцеловал в шею. Начал расстегивать платье. Она предприняла вялую попытку воззвать к мужу, мол, погляди, профессор как заигрался — может, перегрелся на солнце. Филипп просто уставился на нас, не переставая курить. И Марта просто уставилась. Они словно наблюдали брачный ритуал бабочек.

Передо мной, напомнил я себе, тот самый презренный отец, который, по всей видимости (хотя Ида этого и не подтверждает), совратив свою маленькую дочь, стал причиной ее ночного недержания мочи. Тот самый жалкий импотент-бабник, что заразил женщину, которая сейчас играет и Анной, и Идой.

Мы с Мартой находились во власти наших семейных историй. Она праздновала победу над своей слабоумной матерью в лице фрау Бауэр, заманив в свои сети ее мужа. А я… Я повалил фрау Бауэр на землю. Она почти не протестовала. Я обхватил одну из ее грудей обеими руками и склонился, чтобы накрыть губами сосок. Она застонала, потянулась к моей бороде, вцепилась в нее и теснее прижала меня к своей мягкой груди.

Она немного, хотя и без слов, посопротивлялась, когда я задрал ей платье. Вскоре я понял, что ее смущает калоприемник — ведь толстая кишка у нее была удалена. Но когда я шепнул ей, что меня это нисколько не волнует, она сдалась окончательно. Я неторопливо миновал одну стадию обольщения за другой. Встав на колени промеж ее раздвинутых бедер, насладился ее соками, не особенно желая двигаться дальше. Я жалел только о том, что неудачно расположил Кете: чтобы посмотреть на Марту и Филиппа, мне приходилось оглядываться через плечо. Они все еще были одеты, но обнимались. Он нежно поглаживал ее спину, а она опустила голову к нему на плечо. Я завидовал этой внешней близости, выстраданному умиротворению. Они словно растворились друг в друге, как в роденовском «Поцелуе».

Я оторвал губы от гениталий Кете, чуть отодвинулся и вошел в нее. Я чувствовал себя проворным и гибким, словно помолодел на двадцать лет. Она простонала: «Чудесно!» Мне же было просто приятно — чудом было наблюдать через плечо, как Марта лежит на траве, задрав до пояса юбку и раздвинув ноги, между которыми исчезла голова Филиппа. Дыхание мое участилось. Кете восприняла это как знак нарастающего возбуждения и застонала громче. Широко открытыми глазами она пристально смотрела на меня, и теперь я, не оскорбляя ее, не мог глазеть на другую пару. В конце концов я зарылся лицом в ее спутанные волосы, и это дало мне возможность оглянуться. К моему неизмеримому наслаждению и боли я увидел, как Филипп охаживает Марту.

— Не останавливайся! — закричала Кете, но я все же вышел из нее. Я сел на траву лицом к Марте и Филиппу. Кете тоже села, натянула платье на колени, обняла себя за ноги и погрузилась в созерцание происходящего. Лицо ее было непроницаемо. Я увидел, как зашевелились губы Марты — она что-то прошептала. Она говорила ему, как это чудесно. По ее покорному, сладострастному выражению и его резким толчкам было видно, как это чудесно. Я принимал его в себя, подчиняясь непривычному ритму движений, ощущая сладостное чувство, когда он заполнял меня, когда я разделял с ним его невыносимое наслаждение, его жажду брызнуть в меня струей своего семени и в то же время продлить эту жажду, потому что, любя, мы жаждем жажду. Моя судорожно сокращающаяся вагина побуждала его оросить прохладным семенем шейку моей матки.

На такой экстаз способны — не считая Эроса — только религиозный пророк или дитя. Сочетание наслаждения и ужаса. Наблюдая за Мартой и Филиппом и испытывая вместе с ними сладостный экстаз, я со скоростью света перенесся на пологий зеленый луг и в лес. С трудом поднявшись на ноги и спотыкаясь, как двух- или трехлетний ребенок, я потопал по траве туда, где лежат, переплетясь телами, моя мама и Филипп. Я опустился рядом с ними на колени, погладил ее по бедру, словно говоря: Мне страшно! Не бросай меня!