Д. Томас - Вкушая Павлову

Если я входил в тот момент, когда она одевалась к обеду, то воображал себе, что бы могло получиться, наблюдай я за тем, как она одевается на свидание с Филиппом. «Как ты думаешь, ему это понравится?» — спросила бы она, оглаживая свои панталоны. А я бы ответил: «Не сомневаюсь, что понравится». Я просто стал Мартой, которая чмокала меня в щечку на ночь перед уходом из дому для поездки с ним в «мерседес-бенце». Он приветливо махал мне; он знал, что я знаю, чем именно они собираются заниматься.

Как-то субботним вечером за партией в тарок один из моих партнеров безо всякого злого умысла упомянул Бауэра, кажется, в связи с благотворительным фондом, который тот создал для семей погибших солдат. Я упал в обморок — свалился прямо на пол. Это вызвало шумный переполох, и все решили, что такова была моя реакция на упоминание о жертвах войны. Я упал в обморок в шестой или седьмой раз в жизни. Предыдущие случаи связаны с Флиссом и Юнгом.

Англичане прорвали наш фронт во Фландрии. Осень, как у Рильке, начала колобродить для тех, у кого все еще нет дома, кто ходит вдоль пустых аллей. {116}

Чувствую себя достаточно хорошо для того, чтобы Анна немного покатала меня по саду. На земле еще похрустывает морозная корочка; от вида почек, завязавшихся на деревьях, теплеет на сердце. Конечно, это только ремиссия. Размышляю над увиденным сном: шапка в газете, сообщающая, что новая «Куин Элизабет» после тайного перехода благополучно достигла безопасной гавани. Анна в некотором смысле — моя королева-девственница {117} , и я благодарен за ее спасение.

Но у меня возникает ощущение перехода гораздо более длительного — скажем, через Атлантику. Об английской королеве эпохи Ренессанса известно, что в ней сочетались огонь и лед. Может быть, это косвенный намек на нашу горничную, Марту, которую в преддверии войны и менопаузы непредсказуемо бросало то в страстный жар, то в холодную ярость. Можно сказать, что ее швыряло, как суденышко посреди Атлантики во время шторма, но в конце концов она достигла безопасной гавани.

Когда Анна думает, что я сплю, она садится на мой священный, почти египетский стул и читает мои невротические дневники времен войны. Узнавая, какими были отношения ее родителей в то время, она явно и зачарована, и в ужасе. Мне неловко оттого, что она это читает, и поэтому меня вроде как застопорило на сем незначительном (если не сказать стеснительном) эпизоде моей жизни, тогда как есть куда более важные события, о которых я должен рассказать. Например, об удивительном спиритическом сеансе, в котором Юнг, Ференци и я участвовали во время нашего путешествия через Атлантику; все верно: это мы повезли через океан нашу «королеву-девственницу» — психоанализ. Может быть, сейчас, думая об этом, я сплю. Время еще будет; я вернусь к этому.

А пока я должен завершить начатую историю, потому что в ней суть нашей науки. Я одновременно хотел устранить Бауэра — убить его, если понадобится, — и получить признание от Марты. Я хотел, чтобы она с глазами, полными слез, сказала: «Прости меня, но я люблю его глубоко и страстно, как никогда не любила тебя». И чтобы предоставила «вещественное доказательство» своих слов. Эта двойственность отразилась в моих дневниках, которые теперь читает Анна. Она все еще воплощенная доброта, но теперь относится ко мне чуть более сдержанно.

Из-за такой двойственности процветающие страны уничтожают себя в войнах, и потому же я отреагировал на Отто Бауэра (брата Иды) так, как я на него отреагировал. Вы прочитаете об этом через одну-две страницы, если не вмешается Сет.

Анна хочет, чтобы я прошел курс психоанализа. В Англию приехала выдающийся психоаналитик доктор Тод. Анна хочет отвезти меня к ней, но та живет в Дувре, а для меня это далековато.

— Я так вам благодарна, что вы пришли, профессор! — встретила меня Ида в своем доме рядом с дворцом Разумовского. Вид у нее был изможденный, глаза запали — совсем как в тот день, когда отец впервые привел ее ко мне пятнадцатью годами ранее.

— Не за что. Ваш дом по пути к тому месту, где я обычно раз в неделю развлекаюсь — играю в тарок.

— Я бы и сама к вам пришла, но, по-моему, фрау профессорша не очень рада членам нашей семьи.

— Она все еще сердится на вашего отца, — сказал я, — но вы бы не почувствовали себя нежеланной гостьей.

Она несколько раз моргнула, и мне показалось, что в последнее время она, вероятно, много плакала.

— Может быть, все дело во мне, — сказала Ида, — может быть, я сама чувствовала бы себя неудобно в вашем доме.