Д. Томас - Вкушая Павлову

— О, это было бы невероятно ! С тобой я получаю огромное наслаждение, но страсть не извергается вулканом, как было бы у нас с ним!

— Для этого я слишком рационален и осмотрителен, Минна.

— Что ж, мы такие, какие мы есть.

Мы с Мартой снова занимались любовью. Она оставалась довольно пассивной, поскольку все еще пребывала под обаянием Бауэра, но это было хорошо.

— В их доме всем заправляет Кете, — пробормотала она; ее рука еще сжимала мою после любовных ласк; мои мысли были далеки от Бауэра. — Она ждет, как паук, готовая в любой момент наброситься на него. Она ему запрещает ! Мы с тобой никогда ничего друг другу не запрещали. — Она забывает о свечах на шаббат, но суть не в этом — в главном она права. — Что за робкий хер! Все говорил о том, что хочет меня и как хочет меня, но так ни на что и не решился.

— Это было бы опасно для тебя, — проворчал я.

— Конечно! Но в моей жизни никогда не было опасности! Это меня и влекло. А охмурить импотента — это тебе не раз плюнуть!

— Но ты говорила, что никогда не собиралась с ним спать.

— Я и не собиралась. Я знала, что он на это не пойдет.

Ее лицо бледным пятном выделяется на темном континенте, имя которому — женщина; губы раздвинуты в улыбке.

— Зиги, в ту ночь, когда ты закатил истерику, я ласкала его гениталии!

— Ты — что?

Смешок.

— После того, как он поцеловал меня. Я ухватила его там внизу и начала мять. И думала: черт побери, наверное, ничего не получится. А он сказал: «Почему вы это делаете со мной, Марта?» А я ответила: «Потому что мне хочется».

Я хмыкнул:

— Просто здорово!

— Вообще-то мне показалось, что эрекция была, хоть и слабая.

— Невозможно!

— По крайней мере, я почувствовала какое-то движение. — Вздох. — Жизнь такая хрупкая! — Она отвернулась от меня. — Спокойной ночи, Зиги.

На следующую ночь она не пришла в нашу спальню. Сказала, что раздражена тем, как ясно я дал понять, что хочу ее. Мужчины такие озабоченные. «Может быть, твои сыновья сейчас умирают от ран, а у тебя на уме только секс, секс, секс!»

Вместо постели она повадилась ходить в сад. Я незаметно следовал за ней; она сидела, задумчиво глядя на звезды. Это пугало меня. Марта никогда не смотрела на звезды. Казалось, что она внезапно погрузилась в свой собственный мир, безразличный ко мне. «Я — это я, — резко сказала она однажды. — Когда я снова почувствовала желание, ты решил, что это для тебя. Нет! Это было для меня!»

Она призналась, что и в третий раз целовалась с ним. Я, наверно, уже убрался восвояси со своим биноклем, когда это случилось.

— Если бы только он согласился встретиться со мной за городом, в какой-нибудь сельской таверне, мне бы этого хватило.

— Просто поговорить?

— Ну, может быть, потом еще один или два поцелуя в его драгоценной машине.

— Ну и оставила бы его озабоченным, — заметил я. — Правда, ты бы могла… облегчить его. Если, по твоим словам, он способен к эрекции…

— В платочек. Фу, какая гадость, правда? — Она скривила рот.

— Мне это не кажется гадостью. Я бы даже назвал это полумерами. Сексуальная жизнь должна быть абсолютно свободной. Я бы не возражал.

Даже после этого упражнения в фантазировании у Марты разболелась голова.

И все же время от времени она ко мне наведывалась. Но в нашей любви не было и намека на страсть коротких до-Филипповых ночей.

Мы были похожи на Мазурские болота {115} после тех затяжных боев. И подобно тому как наши храбрые австрийские армии сражались на земле наших суеверных, пейсатых и шейлоксатых предков в Галиции, так и мы с Мартой вели войну, корни которой уходили в далекое прошлое: в наше собственное прошлое. Это была война родом из детской. Поверили вы тому, что я рассказал о ее происхождении, или нет, — а если появятся документы, «опровергающие» мою версию, вы должны иметь в виду, что семейка Бернайс поднаторела во всякого рода фальсификациях, — мы с Бауэром были для Марты dramatis personae [15], олицетворяющими прошлые конфликты и соблазнения. И у него, и у меня тоже были свои личные театры. Мой пьяный вызов ему — «Вы хотите переспать с Мартой» — был лишь выстрелом в Сараево, случайной искрой.

Мне начинало казаться, что игра стоит свеч — я готов был переносить убийственные артобстрелы ради редких сладостных передышек. Возвращение на поле битвы стало для нас обоих навязчивой идеей.

— Марти, ты когда-нибудь говорила с ним о любви?

— Только в ту ночь, когда Анна утащила тебя от нас. Я сказала ему, что это немножко похоже на детскую влюбленность. Он не понял меня и сказал: «Я вас не люблю». Я сказала, что не говорила, что люблю вас. Потом мы услышали, что к двери снова приближается Анна — она громко кашлянула, — и на этом все и кончилось.