Д. Томас - Вкушая Павлову

Свиная физиономия Минны напротив меня за обеденным столом в гостинице, она смотрит немигающими глазами и говорит:

— Я чувствую себя такой виноватой. Если бы я в момент слабости не показала те письма Марте, твоя семейная жизнь шла бы заведенным чередом. Те письма приоткрыли ей дверь в нездешние миры. Вот только моя сестра, хотя я ее и люблю, не способна подняться до таких высот. Тебе не поздно оставить ее, мой дорогой. Мы с тобой можем еще двадцать лет быть счастливы. Я разделю с тобой и работу, и постель. Какая разница, что скажут или подумают другие? Ты привык к злобствованию толпы. Будь смелее Вильгельма!..

Вена полна раненых и оттого похожа на тюрьму. Записка от Иды Бауэр: просит заглянуть к ней. А я-то почти забыл о Бауэрах…

Эти дневниковые записи я цитирую по памяти; у меня нет возможности их проверить, но они вполне надежны, потому что я не забываю почти ничего из когда-то мной написанного, сколько бы лет ни прошло.

Вспоминая эти записи, осознаю, что очень неадекватно отразил визит Елены Дейч. Я был к ней одновременно несправедлив и справедлив. Конечно же, теперь я в более выгодном положении — вещаю с вершины, с, так сказать, Юнгфрау последнего издыхания. {111} (Никак не отделаться от этого чертова Юнга! Я расстался с ним в 1911 году, и примерно в то же самое время Елена Розенбах пережила болезненный разрыв с женатым мужчиной, польским социалистом Либерманом; роман их начался еще в юности и длился целое десятилетие. Поэтому, когда она почти одновременно обратилась к психоанализу и к новому кандидату в мужья — Феликсу Дейчу, мы с ней испытывали сходные чувства.)

Я был к ней несправедлив, когда сказал, что она не блистает внешностью. Множество мужчин считали ее настоящей красавицей — с «фосфоресцирующими» глазами, сияющим лицом и все в таком роде. Но по мне, в ней было что-то коровье. Впрочем, о вкусах, конечно, не спорят. В начале войны ей едва исполнилось тридцать лет, она была в полном расцвете своей женственности и, я абсолютно уверен, думала, будто я влюблен в нее. В этот приезд она, наверное, не без боли увидела, насколько сильно, пусть и временно, я поглощен собственной женой.

Не знаю, с чего это я сказал, будто у нее были любовницы-женщины. Нет-нет, не думаю. Не было у нее и гениталий обоих полов, хотя ей это и снилось. Какого только вранья не найдешь в наших собственных дневниках!

Я был несправедлив и когда говорил, что она часто изменяла Феликсу. Не думаю, чтобы она когда-либо, тогда или позже, изменяла ему физически. Несколько легких увлечений. Но зато в воображении она изменяла ему постоянно. Вот что я имел в виду. Сомневаюсь, что она когда-либо спала с Феликсом, не воображая на его месте Либермана. Феликс не был страстным человеком; он страдал преждевременной эякуляцией явно по той причине, что предпочитал (грубо говоря), чтобы его самого трахали в задницу. Ну, идеальных пар вообще не бывает. Он боготворил ее, а потом и их сына, Мартина. Он гораздо больше заботился о Мартине, чем она. Все воскресенья он занимался только им. Мужчина в роли матери.

Это, конечно, чрезвычайно помогло Елене сделать собственную карьеру; у нее ведь были очень большие амбиции. И тем не менее она постоянно жаловалась, что он не мужчина в полном смысле этого слова. И чего только надо этим женщинам?

У них был необыкновенно свободный брак. Тот ее визит ко мне состоялся во время одной из ее поездок в Вену, где она бывала довольно редко. Она работала и вела исследования в Мюнхене под руководством Крепелина {112} , бывшего когда-то моим боссом, и пробыла там почти всю войну, а Феликс оставался в Вене. Не слишком обременительный брак!

Припоминаю, что тогда у нее случился первый выкидыш, и в те минуты, когда она не давала советов Анне и не выражала сочувствие мне, она пространно жаловалась на тяжкую долю женщин, вынужденных разрываться между работой и материнством, или, в ее случае, желанием стать матерью.

И (на жутком, ополяченном немецком) непрекращающиеся стенания по Либерману!

— Как вы думаете, мой брак может быть удачным, профессор?

— Вы должны сделать так, чтобы он удался! Для вас этот брак — удача: он дает вам свободу оставаться собой, развивать ваш талант.

— Да, но… это не то же самое. В моем браке нет страсти.

— Страстью сыт не будешь.

— Да, но теперь вы и сами убеждаетесь, насколько это важно…

У Елены всегда «Да, но…» Удовлетворить ее невозможно. Как послушаешь ее стенания, ее путаные мысли, копание в себе, копание в близких — ад покажется благодатью. Какую бы историю болезни она ни описывала, если вы от нее слышите «одна моя пациентка», смело можете ставить последний доллар (она выучила это выражение во время поездки в Америку), что она имеет в виду себя. Жуткий нарциссизм.