Д. Томас - Вкушая Павлову

Я вспомнил о Шпильрейн по ассоциации с моей Дорой. Отец Доры был очаровательным сифилитиком. А самой Шпильрейн в конце ее кошмарной любви к Юнгу приснился сон, где тот явился в виде «сифилитичного Дон Жуана»…

На какой-то миг у моей постели появляются Марта и Минна, обе в халатах и ночных чепцах. Мы обмениваемся двумя-тремя ничего не значащими фразами, и они целуют меня в лоб. Моя бедная Марта! Неужели это та девушка, из-за которой я так мучился, когда бродил по парижским улочкам, испытывая голод самого разного свойства? Которой писал, что мы обязательно осуществим свою мечту о маленьком доме, где может поселиться печаль, но никогда — нужда. Близость, пронесенная без потерь через все превратности судьбы, тихое согласие, маленький мир счастья, заполненный кроватями, зеркалами и льняным бельем, отороченным красивой тесьмой. Господи! Да этот Фрейд — фигура куда более вымышленная, чем мой Флисс.

Когда старые дамы выплывают из комнаты, приходит Анна и ласково отирает с меня пот. Снова нахлынула боль; я «приговорен к колесованью на огне» {54} 54 Слова Лира из шекспировского «Короля Лира» (акт 4, сцена 7): «Не надо вынимать меня из гроба./Ты — райский дух, а я приговорен/К колесованью на огне, и слезы/Жгут щеки мне расплавленным свинцом» (перевод Б. Пастернака). .

Анна сообщает, что должна поговорить со мной о чем-то не очень приятном. Но этот разговор необходим. О моей биографии. Она слишком близкий мне человек, чтобы писать ее. Что я думаю о Джонсе? С другой стороны, раз уж наше движение призвало в свои ряды столько женщин, почему бы не Тод {55} 55 Тод — в переводе с немецкого это слово означает «смерть». ? Она переезжает в эту страну, так что ей и карты в руки — здесь и Анна, и архивы.

— Юнг, — хрипло шепчу я.

Она хмурится:

— Чтобы он написал твою биографию? Ни в коем случае!

— А ты ему так нравилась!

— Ах вот что. Но взаимностью он не пользовался.

— Он был бы не прочь на тебе жениться, если бы был свободен.

Чтобы стать моим сыном взаправду. И в то время (Боже мой! Силы небесные!) я это одобрял.

Она встает, призрачная в своем ночном одеянии, и поднимает руки, чтобы распустить волосы. В этой позе она напоминает мне кариатид на Акрополе. Я в последний раз вижу белый мрамор и слепящее голубое небо над Афинами. Вспоминаю мои характерные «отключки» и потерю памяти, случившуюся со мной, когда я попал туда впервые. Позже понял, что все это было связано с папой. Он никогда здесь не бывал и даже не мечтал об этом — он ведь был необразованный. Мой бедный папа, насколько же дальше тебя я пошел. От этого мне стало грустно.

Анна Юнг. Нет уж, обойдемся.

Поняв, что с Анной ничего не получится, он обратил свое внимание на четырнадцатилетнюю пациентку (с диагнозом психопатия) больницы Бургольцли близ Цюриха. Я знавал нескольких серьезных психоаналитиков, которые сошли с ума; но куда меньше психов стали потом серьезными психоаналитиками. Однако именно это и произошло с Сабиной Шпильрейн. Никому из тех, кто видел, как эта миниатюрная темноволосая дебютантка умело завладевает вниманием профессиональной аудитории в Вене, и в голову бы такого не пришло, но ей стоило немалых усилий не верить, что мы в это самое время не испражняемся перед ней. С трехлетнего возраста это стало ее наваждением. Она не могла смотреть на людей, поскольку все они отправляли эту интимную потребность публично.

Кажется, Юнг написал мне о ней в 1906 году. Это был наш с ним первый контакт. Ей было четырнадцать лет, и она приехала из России, из Ростова-на-Дону. Ее поколачивал отец («Ребенка бьют…»), у нее на глазах не раз точно так же избивали и ее брата. В результате у нее развилась анальная чувственность; она задерживала стул (один раз на целых две недели), чтобы получать большее наслаждение от мастурбации.

Должен сказать, что Юнг проявил мужество, взявшись за анализ пациентки, страдавшей истерией, — ведь и степень риска была высока, и эксперимент был практически обречен на неудачу. Она даже не знала, откуда берутся дети, и оставалась совершенно невежественной в этом отношении весь первый год лечения психоанализом. Он сообщал, что, услышав его слова: «Ты должна мне подчиниться», она, лежа на кушетке, испытала мощнейший оргазм. Юнг не только стал отцом этой девочки-подростка — она считала, что он был ее отцом и в ее три года, настоящим, живым, реальным. Я склонен верить, что они говорили мне правду, когда утверждали, что их любовь была чем-то совершенно неземным: в таких обстоятельствах это вполне вероятно. Когда в конце концов Сабина пришла ко мне, чтобы излечиться от Юнга, она рассказала о том состоянии транса, в которое они впадали, смотря друг на друга — час, другой, третий. «Мы стали друг другом, — сказала она. — У него даже менструации начались».