Амин Маалуф - Скала Таниоса

— Господь хранит вас, вы по-прежнему полны сил, — молвил прелат. И прочертил перстом крест у него на челе.

— Прежде чем саийидна покинет нас, я хочу испросить одной милости. Это не слишком важный вопрос, он даже ничтожен в сравнении со всем тем, что творится в стране. Но он заботит меня, и я бы желал, чтобы он был улажен прежде, чем мы выступим в поход…

Выйдя из залы, где они совещались, патриарх уведомил охрану о своем желании «проехать мимо дома хведжи Рукоза», чем заслужил со стороны Гериоса столь жаркое целование руки, что кое-кто из присутствующих был не на шутку заинтригован.

«Проехать мимо» — то было не более чем иносказание. Прелат прямиком заявился к бывшему управителю, уселся в зале с деревянными резными панелями, пожелал, чтобы ему представили Асму, долго беседовал с нею, потом наедине — с ее родителем, которому охотно позволил поводить себя по своим обширным владениям. Он прогостил там более часа, то есть дольше, чем только что пробыл в замке. И затем отправился восвояси с веселым лицом.

Время словно бы остановилось, так казалось и Таниосу, и Ламии с Гериосом, который не смог воздержаться от того, чтобы облегчить свою тревогу, пропустив несколько глотков сухого арака.

Воротясь к шейху, патриарх успокоительным жестом дал ему понять, что дело вполне улажено, но сначала попросил, чтобы его оставили наедине с Раадом. Когда он появился снова, юного шейха с ним не было, он скрылся, воспользовавшись потайной дверью. «Назавтра он уже и не вспомнит об этом», — заверил прелат.

Потом, не присаживаясь, только опершись плечом на одну из колонн большой залы, он вполголоса сообщил хозяину дома о результатах своего вмешательства и о хитроумном выходе, который он сумел найти.

Ламиа приготовила кофе на углях и выпила его большими обжигающими глотками. Голоса и шумы доносились к ней через приоткрытую дверь, но она ждала только шагов Гериоса, надеясь по его лицу прочесть все, что произошло. Время от времени она сжимала в руках крест и проборматывала короткую молитву к Пресвятой Деве.

«Она была молода, Ламиа, и все еще красива, и шея ее была шеей доверчивого агнца», — комментирует Джебраил.

Таниос в ожидании приговора забрался в нишу, где некогда, ребенком, знавал мирное счастье. Он развернул свой тощий тюфяк и растянулся на нем, прикрыв ноги одеялом. Может быть, он намеревался больше не двигаться и возобновить свою голодовку, если посредничество патриарха потерпит неудачу. Но может быть, ему всего лишь захотелось подремать, чтобы усмирить свое нетерпение. Так или иначе, он не замедлил уснуть.

В большой зале патриарх завершил свой рассказ. Потом он тотчас простился: из-за непредвиденного крюка, вызванного заездом к Рукозу, он подзадержался, теперь приходилось наверстывать.

Тогда шейх проводил его до крыльца, но по ступеням с ним вместе спускаться не стал. И прелат не оглянулся, чтобы обменяться с ним прощальным взглядом. Ему помогли взобраться на боевого скакуна, и эскорт тронулся в путь.

Гериос стоял в дверях, одной ногой в прихожей, другой на крыльце. Мысли его с каждой минутой все больше мутились. И от арака, выпитого в часы ожидания, и от объяснений патриарха, но также и от слов его господина, только что прозвучавших над самым ухом.

— Я спрашиваю себя, что мне делать — то ли смеяться, то ли придушить его, — произнес шейх резко, будто плюнул.

Еще и поныне, когда в селении пересказывают этот незабытый случай, мои односельчане не знают, негодовать или смеяться: достопочтенный прелат, отправившись просить руки Асмы для Таниоса, увидел, сколь она одарена прелестью и богатством, передумал и получил согласие на брак с ней… своего собственного племянника!

О, приличное объяснение у святого человека, разумеется, нашлось: шейх ведь хотел, чтобы эта девушка не стала женой Раада, а Рукоз больше и слышать не желал о Таниосе, ну вот он и вспомнил, что у него есть племянник, которому пора жениться…

Владетель Кфарийабды почувствовал себя одураченным. Он, который рассчитывал поставить бывшего управителя на место, добился, что теперь этот «вор» породнится с семейством патриарха, верховного правителя общины!

Что до Гериоса, он был уже не в состоянии рассуждать, пользуясь понятиями прибыли и убытка. Он не отрывал глаз от серой лошади патриарха, трусившей неторопливой рысцой, и в голове его колом торчала, терзая нестерпимой мукой, единственная мысль. Из его груди вырвались три слова: