Джеймс Миченер - Роман

Видимо, шорох бумаги все же разбудил Эмму, потому что около пяти утра она появилась за моей спиной, как маленькое привидение:

— О, Лукас! Я же говорила тебе тысячу раз. Не бери с собой рукопись. Это же выходные. А ты опять работаешь в Бог знает какую рань, словно начинающий юнец.

Я объяснил ей, что на последних этапах перед появлением книги каждый автор снова становится начинающим. Но в моем случае, когда появление книги сопровождается негативной реакцией, я вдвойне начинающий.

— Я волнуюсь так же сильно, как и тогда, когда только начинал. И у меня нет права даже на маленькую ошибку.

— Хорошо. Заканчивай эту страницу и возвращайся в постель. Завтра мы остановимся в Востоке и пошлем то, что ты закончил, миссис Мармелл.

Моя жизнь нью-йоркского сорванца кончилась облачным октябрьским днем 1955 года, когда случилось довольно болезненное превращение в интеллектуалку. Тогда мне было одиннадцать лет.

Несколько подростков играли в очень шумную игру с мячом у кирпичной стены в Бронксе. Эта игра чем-то напоминала бейсбол. По мячу ударяли деревянной битой, и он отскакивал от стены. Настоящим мастерством считалось отбить мяч как можно дальше.

Как всегда, я ожидала, что меня возьмут в команду под номером один, так как я была одним из лучших игроков, отличалась проворностью, всегда была готова отбить мяч, куда бы он ни отскочил и при какой бы сумасшедшей скорости ни проходила игра. Взрослые, наблюдавшие за моей игрой, иногда кричали:

— Ну просто Джо ди Маджо в юбке.

Мне нравилось это сравнение. Но я не любила намеков на мой женский пол.

Когда бы ни начиналась игра, я всегда успевала прочесть маленькую молитву: «Боже, помоги мне достойно сыграть».

Потому что по результатам игры я судила, удался ли мой день или даже неделя.

Вначале мальчишки не хотели принимать меня в свою команду:

— Это мужская игра. Не для девчонок.

Но однажды им не хватило одного игрока. И рыжеволосый двенадцатилетний Эл О'Фаллон настоял, чтобы мне разрешили играть. И, чтобы всем доказать, как он во мне уверен, он взял меня в свою команду.

Мальчики шептались, что Эл просто влюбился в меня, и, когда я попадалась им на глаза, меня встречали дразнилки вроде:

Не отказывали себе в этом удовольствии ни члены нашей же команды, если я промахивалась, ни соперники, когда мой удар был для них слишком легким.

Я всегда верила, что О'Фаллон не обращал внимания на эти дразнилки. И знала, что нравлюсь ему. Но у мальчишек была в запасе и другая насмешка, на которую Эл уже не мог не обратить внимание:

— Как это добрый католик связывается с еврейской девчонкой?

Когда ему задавали этот вопрос, он не знал, как на него ответить, и однажды сказал мне:

— Нечего тебе играть с мальчишками.

И отказался взять меня в свою команду, а мальчишкам сказал:

— Она мне никогда не нравилась.

Но, так как я все-таки была отличным игроком, другие мальчики меня в свою команду брали. Однажды во время решающей игры Эл так сильно ударил по мячу, что тот отлетел к самой дальней стенке. Это был как раз тот сложный пас, который я всегда успешно отбивала своим испытанным способом, но, когда я стремглав понеслась к тому месту, от которого я бы могла отбить мяч, я внезапно подумала: «Не буду отбивать. Если я не отобью мяч, я тем самым покажу, что он играет лучше, и тогда он действительно полюбит меня». Но мое желание играть, и играть отлично, было сильнее, и, высоко подпрыгнув, я отбила мяч. Но вместо криков одобрения от своих я услышала:

— Шерл-мазила! Шерл-мазила!

Я была так сконфужена, что подбежала к О'Фаллону, чтобы сказать: «Прости, что я не дала тебе показать себя самым ловким игроком». Но это разозлило его еще больше. И, когда я протягивала ему руку, чтобы помириться, со всех сторон только и можно было слышать:

Вместо того чтобы пожать мне руку, он со всей силы толкнул меня прямо к той стенке, у которой мы играли. От падения спасло меня только то, что я вытянула руку. В тот самый момент, когда я уперлась рукой в стенку, я услышала хруст и все же повалилась на землю. Под крики мальчишек я лежала на земле со сломанной рукой.

Но больнее всего было, что О'Фаллон даже не подошел ко мне помочь подняться или хотя бы просто извиниться. А товарищи по команде, испугавшись, что их могут наказать за то, что со мной случилось, быстренько разбежались. Оставшись одна, я с трудом поднялась и поплелась домой, поддерживая правую руку левой. Сдерживая слезы, я поднялась на второй этаж и предстала перед мамой: