Евгения Кайдалова - Ребенок

– Привет! – произнесла я, стараясь не выдать голосом ни одно из овладевших мной чувств: ни восхищение, ни горечь, ни мгновенно вспыхнувшую надежду.

– Здравствуй.

По-видимому, Антон тоже заставлял свой голос звучать нейтрально.

– Проходи, – пригласила я светским тоном хозяйки, сторонясь и пропуская его в комнату.

Он прошел. Я обратила внимание на его одежду: обычно Антон терпеть не мог формальный стиль, и его летней униформой были шорты с неровной белой бахромой (собственноручно отрезанные от джинсов) и сетчатая футболка спортивного фасона. Сегодня же он почему-то явился в брюках и рубашке, хотя мою комнату вряд ли можно было назвать официальным учреждением.

– Присаживайся, – предложила я все тем же тоном.

– Спасибо.

Теперь в его голос пробились человеческие нотки – холодная ирония.

– Что будешь пить: чай, кофе?

– Чай.

– С сахаром, без?

– Ты сама знаешь.

– Я уже не помню.

– Без.

Я занялась приготовлением чая; этот процесс, как и раньше, спасал меня от повисшего между нами вопросительного знака.

– Как дела? – осведомилась я, расставляя стаканы.

– Да кончай ты! – негромко произнес Антон своим обычным живым голосом. Я вздрогнула и замолчала.

– Если хочешь, можем выпить за встречу, – сказала я через какое-то время, тоже переходя на обычный голос. В шкафу у меня действительно стояло полбутылки вина, оставшегося с какого-то праздника.

– А тебе можно? – осторожно спросил Антон.

– А какое тебе дело?

Он посмотрел в сторону. Я злорадно не сводила с него глаз.

В молчании мы начали пить чай и закусывать печеньем.

– Ну как ты вообще? – спросил наконец Антон, с усилием отрывая взгляд от стакана и переводя на меня.

Я пожала плечами. Что я должна была на это ответить? Подробно обрисовать, как я, чуть живая от тошноты, неслась в магазин за маринованным баклажаном, как я рыдала над журнальными советами, как падала на колени перед горячей батареей, как слушала первые «всплески» его движений? Я сказала:

– Нормально.

Снова победно воцарилась тишина. Наверное, я должна была поддержать беседу, но мне не хотелось быть вежливой.

– Я вот что подумал, – сказал Антон, твердо ставя стакан на стол и встречаясь со мной глазами, – пойдем подадим заявление?

«Так вот почему он так оделся!» Такой почему-то была моя первая мгновенная мысль. А вторая: разве не этого я от него все время ждала? Почему же сейчас его предложение для меня ничем не лучше обглоданной кости, брошенной псу под стол? Брак по залету, невеста в фате и с животом – вечный предмет грустных или презрительных ухмылок… Разве вам не ясно, что происходит? Эта дуреха попалась на извечный женский крючок (уж больно хороша была наживка!), а благородный юноша делает ей одолжение и сажает ее в свой личный аквариум. Или наоборот: мужика заарканили по-простому – пуповиной еще не родившегося младенца.

Мне показалось, что мне прямо в душу плеснули кипятком, или же там полыхнула вязанка сухого хвороста. Так или иначе, гордость моя скорчилась от нестерпимой боли и не оставила разуму ни малейшего шанса. Я молчала, словно задохнувшись, и чувствовала, каким огненно-горячим становится лицо.

Антон тоже молчал, но не снимал своего вопроса и не отводил глаз. Мне даже показалось, что он глядит на меня с надеждой, но я разъяренно уверила себя, что мне это только кажется.

– Свои одолжения можешь оставить при себе.

От этих слов он почему-то дернулся, словно уклоняясь от удара. Пристально, с каким-то садистским интересом я вглядывалась в его лицо – с него словно сошли и юность, и здоровье, это было лицо человека, попавшего в автокатастрофу и стоящего перед своей искореженной машиной.

– Тебе надо по крайней мере переехать ко мне, – вновь произнес он, собираясь с силами.

– Переехать к тебе? – Я вдруг вспомнила, как именовали переезжающих подобным образом женщин во времена Островского и Достоевского. – Ты возьмешь меня на содержание?

– Я же предлагаю сначала зарегистрироваться.

Я не видела разницы – гордость бушевала во мне, как настоящий лесной пожар. В загсе я получу лишь формальное подтверждение того, что он готов опекать меня из чувства долга. Если между нами уже не осталось никаких других чувств, то мне не нужно и это, единственное. Я смотрела на человека, который когда-то любил меня, и сквозь призму ненависти видела кого-то совершенно другого – лихача-водителя, сбившего меня на крутом повороте и поневоле давшего задний ход, чтобы подобрать изувеченную жертву. Я засмеялась: