Евгения Кайдалова - Ребенок

Детские группы неожиданно увеличили приток на поле взрослых, и я немедленно предложила делать скидки родителям тех подростков, что занимались в детской секции. Теперь временная сетка работы клуба всегда была заполнена на несколько дней вперед, а я стала главой отдела маркетинга, и в мое распоряжение обещали предоставить второго человека. (Юре пришлось только смириться с тем, что мы с ним поменялись местами.)

Я быстро привыкла ко вкусу хороших денег. Швырять их направо и налево по-прежнему оставалось для меня табу, но ничто так не тешило мое самолюбие, как прогулка по вещевому рынку – без определенных намерений, но с сознанием того, как много вещей я могу себе здесь позволить. Не менее отрадно было сознавать, что я уже два месяца как обеспечиваю маму; бури ее протеста были отраднее самых слезных благодарностей. А на лице Антона, когда я рассказывала ему о своих рабочих буднях, было написано простое: «Я тебя уважаю!»

Не делилась я с Антоном только одним: все возраставшим страхом за свое здоровье. Он вырос уже настолько, что я поклялась себе в ближайшую субботу отправиться в какую-нибудь платную поликлинику и понять, что же происходит у меня внутри.

Однажды в середине марта (вскоре после моего рекламного шедевра – Масленицы) я шла от работы к метро пешком. Невозможно пользоваться транспортом в эти дни, когда воздух кажется шампанским в ведерке со льдом, а небо становится таким же празднично-ярким, как в горах. Широко шагая, я поймала себя на том, что аккомпанирую своему движению стихами – все из той же полюбившейся мне самиздатовской книжицы с грустным ангелом на обложке.

Да, все так и было вокруг, и весна фонтанировала в душе, взметывая настроение вверх, как пробку от шампанского. Вечером должен был прийти Антон… По телу – снизу вверх – прокатилась знакомая горячая волна.

Подходя к метро, я почувствовала, что очень голодна – до тошноты. В офисе нас хорошо кормили, но день сегодня выдался суматошный, было много беготни… Я стала высматривать вокруг себя киоски с едой.

Ближе всего продавали хот-доги. Может быть, у меня плохой вкус, но я люблю иногда перекусить этой простенькой булочкой с ароматной сосиской, облитой кетчупом и припорошенной лучком. Я без промедления двинулась к стойке с хот-догами, на ходу вытаскивая кошелек (голодная тошнота стала какой-то невыносимой), но вдруг резко свернула в сторону, словно кто-то внутри меня повернул невидимый руль.

Запах горячих сосисок был поистине тошнотворным; не помню, чтобы какая-либо другая еда вызывала у меня такое отвращение. При этом сосиски не казались испорченными: наоборот, они были привычно розовы, аппетитны и, должно быть, как обычно, содержали в себе не много мяса. Их запах наверняка оставался прежним, только для меня он неожиданно стал невыносим. Я подавила внутренний спазм и провела рукой по лбу – он моментально взмок.

Двигаясь так, словно внутри меня был до краев наполненный таз с водой, который ни в коем случае нельзя расплескать, я спустилась в метро. Буквально облитая холодным потом, я с закрытыми глазами слушала сменявшие друг друга названия станций: передо мной стояла одна задача – без потерь донести себя до дома.

Поднявшись к себе, я тут же легла на кровать и закрыла глаза. Тошнота стала слабее, но не оставила меня совсем; я мучительно вспоминала, чем же могла отравиться на работе.

Я думала, что пролежу так до прихода Антона и попрошу его поухаживать за мной, но минут через десять ко мне постучали: пришла соседка – та самая Лена, что когда-то злобно курила в моей комнате, рассказывая о предстоящем аборте. Ей нужны были то ли соль, то ли сахар, то ли чай. Не вставая с кровати, я показала рукой на тумбочку и, поминутно сглатывая слюну, объяснила, где стоит искомый продукт. Лена опустилась на колени и принялась рыться между банок и пакетов.

– Что это с тобой такое? – косо поглядев на меня, спросила она.

– Да отравилась чем-то… У тебя фестала нет?