Евгения Кайдалова - Ребенок

Изо всех людей вокруг лишь Антон не принадлежал ни к темным, ни к светлым силам, водившим свои хороводы вокруг меня и Ильи. Иногда, когда мы вместе ужинали при уютном свете маленького бра и он поднимался, чтобы налить себе чаю или взять с полки печенье, я задумчиво оглядывала его, стоящего во весь рост, но делала это не так, как раньше – любуясь, – а довольно отрешенно, как если бы оценивала постороннего человека. Он, безусловно, хорош собой, но атлетическое телосложение уже не вызывает у меня приступов восхищенного восторга. Я, как врач-анатом, констатирую хорошо развитые мышцы плеч, голени, пресса, но без тепла и нежности ко мне это физическое совершенство ничем не отличается от совершенства статуи. А что касается лица, то, пожалуй, раньше я действительно обманывалась: черты довольно прозаические, усредненная русская внешность. На этом лице написано безупречное здоровье и веселое добродушие, переходящее в веселое равнодушие. Все бы ничего, если бы это не было равнодушием к моим бедам. Он обеспечивает нас с Ильей всем необходимым, довольно терпим ко всплескам моих эмоций, строго говоря, он относится к нам гораздо лучше большинства тех законных мужей, о которых я слышу от знакомых женщин, но, когда я чувствую прикосновение слегка небритой щеки к своему лицу и ощущаю, как его рука пробирается ко мне под одежду, я не отключаюсь от каких бы то ни было мыслей в пользу наслаждения. Пока он нежно, словно любимого ребенка, целует мою грудь, в памяти зачем-то грохочет вагон метро, в котором я ехала встречать свой одинокий Новый год, а в минуты скольжения друг по другу разгоряченных до пота тел я чувствую, что на самом деле между нами высится башня из полных свежего супа кастрюль и тарелок с только что приготовленным вторым – всего того, что Антону важнее моей свободы. После я чувствую легкое поглаживание пальцев на своем плече, и моя расслабленность переходит в оцепенение: я вспоминаю руку незнакомца, тянущую меня назад со ступеней. Черные воспоминания лезут изо всех дыр, словно угревая сыпь на белой коже, и уродуют лицо каждого проводимого вместе дня.

Я пытаюсь быть объективной: черт со мной, но он любит Илью и стал уделять ему заметно больше времени. (Это совсем не трудно теперь, когда ребенок подрос и начинает говорить.) Он гордится сыном и хвастается им перед друзьями. (Но одновременно в доме стоит телефон с определителем номера, чтобы в случае звонка родителей или их знакомых мать ребенка ни в коем случае не сняла трубку.) Он стал заниматься Илюшиным культурным развитием и на мой день рождения сводил его в цирк. (Вот спасибо за подарочек! Терпеть не могу клоунов и дрессированных болонок.) Он возит нас на «ракете» на подмосковные пляжи… а потом в единственном числе отправляется в поход по Карелии, с легким сердцем оставив меня отбывать срок в квартире.

Единственное, чем я могу оправдать Антона, – это тем, что перед его дезертирством мы слегка повздорили. Я рассказала о своих планах отдать Илью в сад, но его эта идея почему-то страшно возмутила. Теперь он вдруг решил, что если из двух зол выбирать меньшее, то надо выбрать няньку. Вот вам мужская логика, которая на поверку получается извращеннее любой женской! Жаль, я уже успела подыскать симпатичный (по отзывам всех знакомых мамаш) садик совсем недалеко от дома и подарить воспитательнице роскошный шампунь с конфетами на закуску. У них там были и уроки ритмики, и логопед, и какая-то развивающая программа… Недельку Илья, конечно, похныкал бы, ну и что с того? Но няня так няня (не Ольга Сергеевна, конечно!). Главное препятствие – забота Антона о своем благоустроенном быте – было преодолено, он разрешал мне работать, пусть и за гроши. Не сомневайся, любимый, этим грошам, остающимся от няниной зарплаты, я буду отдавать всю душу!

Я помню, что пару недель после этого разговора он проходил смурной – мы даже часто цапались по его инициативе, чего раньше никогда не происходило. Все это объяснимо – над ним одержали победу. Но такого предательского хода, как отъезд в Карелию, я, честно говоря, не ожидала. Когда он укладывал рюкзак, я зачем-то пришла и встала в дверях комнаты, прислонившись к косяку. Я молчала, но Антон не мог меня не видеть. Однако он, не поднимая головы, продолжал сосредоточенно запихивать в бездонные недра брезента свитера и сапоги. Я поняла, что наш долгий, трехлетний диалог, видимо, подошел к финалу, и ушла, чтобы не загораживать Антону путь к свободе. На прощание мы формально поцеловались, так что видимость мира в семье была сохранена.