Евгения Кайдалова - Ребенок

Проблема того, как вернуться к жизни через работу, занимала меня гораздо больше, чем проблема удовольствия от секса. Среди многочисленных объявлений в газетах ко мне могли теперь относиться лишь те, что предлагали работу на дому. Шить рабочие рукавицы я не умела; для того чтобы выращивать грибы, мне пришлось бы переселиться в подвал; но возможность болтать языком по телефону показалась мне вполне приемлемой. Продавать оптовикам товары со склада? Нет ничего проще! Да, я уже занималась продажами, только немного в другой сфере… А какая, вы говорите, будет оплата? По количеству заказов?

Я еще больше воспрянула духом: уж что-что, а уболтать человека так, чтобы он ввязался со мной в торговые отношения, я умела. Первые несколько дней работы прошли на волне энтузиазма, я старалась не очень замечать, что к вечеру разговариваю с клиентами все более напряженным тоном. Ничего не поделаешь, такая работа! В конце концов, в начале своей маркетинговой карьеры я тоже бесперебойно отвечала на звонки, но… при этом мне не приходилось одновременно выслушивать канюченье ребенка, вцепившегося в мою ногу. «Ы-ы-ы-ы-ы!» Упершись в пол изо всех сил, на которые были способны его ножки, Илья оттягивал меня от телефона, а когда ему это не удавалось, начинал с отчаянным плачем прыгать на месте или валиться на пол. Иногда, глядя на меня в упор, он демонстративно тужился, и, пока я скороговоркой договаривала клиенту цены, детские штанишки тяжелели на глазах. Я кричала, шлепала его, стаскивала испорченную одежду, бежала ее застирывать, в этот момент опять звонил телефон, я кидалась отвечать на звонок, Илья топал в ванную и разглядывал брошенные там испачканные штаны, я бросала трубку и бежала отмывать ему руки, телефон звонил опять, Илья опять бежал к своим штанам, я кричала клиенту «Извините, я сейчас!», закрывала дверь в ванную, снова бросалась к трубке, там уже шли гудки, Илья с плачем колотил ладошкой по двери, я орала на него на грани истерики… Все мои вопли и шлепки не приводили ровным счетом ни к чему: ребенок хотел, чтобы я занималась им, а не телефоном, я хотела, чтобы ребенок занимался игрушками, а не мной. Чем сильнее становилось мое желание, тем больше крепло оно и у Ильи. Если раньше он еще мог минут пять самостоятельно поводить фломастером по бумаге или поклевать с тарелки замороженную черную смородину, то сейчас ребенок таскался за мной, как привязанное к ноге пушечное ядро. Я не могла закрыть за собой дверь ни в ванную, ни в туалет, чтобы через секунду не услышать плач и стук в дверь. А стоило телефону зазвонить, как Илья тут же мчался следом за мной, цепляясь за штанину, с твердым намерением не отпускать меня от себя к тому миру, что начинался за гранью телефонной трубки.

Антон проявлял себя немногим лучше Ильи: «У себя дома я хочу отдыхать!» А вот я хочу работать, но это не мой дом, и условия диктую не я. Единственное, что я могу сделать, – это зарыдать, но мой плач ни на кого не производит впечатления: Антон берет Илью на руки и отправляется вместе с ним смотреть мультики. Союз против меня – армия неприятеля вдвое больше. Помнится, Наполеон говорил, что Бог всегда на стороне более сильной армии…

Я стала все чаще срываться. Представьте себе лошадь, запряженную в несколько разных повозок, которую погоняют все кучера сразу, причем чаще всего в противоположных направлениях. Ребенок гнал меня прочь от телефона, желание работать – обратно. Антон принуждал кругами трусить по квартире, а ноги несли меня в человеческий коллектив… Не имея возможности взорвать свою тюрьму изнутри, я взрывалась сама. Уже и не припомнить те крошечные поводы, по которым я орала на пределе своих возможностей: куда-то подевалась нужная мне кастрюля или же ребенок опрокинул чашку с водой… Как одна-единственная песчинка, попавшая в тесный ботинок, делает ходьбу невыносимой, так и эти крошечные неприятности ставили меня на грань выживания в моем сузившемся до неузнаваемости мирке.

Ребенок проходил через тот возраст, когда познающие мир существа лезут куда ни попадя и трогают все на свете. Он стягивал на себя предметы со стола, ухватившись за скатерть, пытался залезть на табурет и переворачивался вместе с ним, совал руку в тостер (к счастью, неработающий) и не мог вытащить обратно. Каждое приключение сопровождалось ревом, но на второй месяц своей работы я почти перестала откликаться на этот рев. Вместо естественной человеческой реакции: «Что-то случилось – надо помочь!» в голове у меня всплывало одно: «Ну вот опять! Когда же это кончится?!» (Попутно я всегда вспоминала слова одной моей знакомой молодой матери, между прочим, учительницы начальных классов: «И вот когда это крошечное, беззащитное создание тянет к тебе ручки и, захлебываясь от слез, кричит "Мамочка!", тогда-то и хочется дать ему сковородкой по голове!»)