Евгения Кайдалова - Ребенок

Как и после родов, когда я болезненно отзывалась душой на каждое проявление зла и жестокости в мире, так и по мере взросления Ильи я каждый раз с горечью реагировала на каждую встречу с несовершенством нашего миропорядка. Город не был приспособлен для детей. Формально их нужды учитывались (школы, поликлиники, детские центры), но ни одному чиновнику и в больном бреду не могло привидеться, что каждому микрорайону необходим парк. Такое место, где голуби лениво взлетали бы из-под ног, белки прыгали на воротник пальто, а утки с шумом садились на воду пруда. Строители и проектировщики типовых советских домов от души посмеялись бы над тезисом о необходимости в каждом доме бассейна. Имитации летнего моря, где родители могли бы купаться вместе с детьми, не тащась для этого через полгорода и не тратя вместо отдыха кучу сил. А как насчет того, чтобы на каждой детской площадке вместо унылых шведских стенок был батут? А специально отведенное пространство для катка? В обязательном порядке насыпаемая во дворе снежная горка? Ведь находится же место под гаражи и собачьи какашки!

Но я начинаю впадать в утопию. Город строили взрослые для взрослых, а если в нем почему-то появляются дети, то это временное явление: скоро они превратятся в таких, как мы.

Разница во взрослом и детском мировосприятии не уставала меня поражать: легче было поверить в то, что человек произошел от обезьяны, чем в то, что взрослые произошли от детей! Вещи, для меня очевидные, обходили детскую голову стороной. Вот Илья швыряет на пол крышку от кастрюли, с которой играл. Я подбираю и протягиваю ему. Через секунду крышка снова на полу. Почему бы не понять, что мне тяжело наклоняться за ней по тридцать раз? Мы с Антоном ссоримся, а Илья, глядя на это, истерически кричит. Неужели нельзя посидеть тихо, пока родители не выяснят отношения, а не добавлять масла в огонь? Ребенок вытаскивает из шкафа ящик с бельем и медленно (даже вдумчиво!) задвигает обратно. Снова вытаскивает, снова задвигает. На лице – выражение созерцающего Будды. По мне – это идиотизм чистой воды, но ребенок, видимо, находит в своих действиях массу смысла. Такое впечатление, что его картина мира – это моя, вывернутая наизнанку… Или наоборот?

Каждый раз, когда мы покупаем Илье игрушку, – это выстрел наугад. Ребенок любит, когда я включаю музыку, но ксилофон разобран на составные части. Он увлеченно копается в песке, но шикарный оранжевый совок для этого не подходит, идеальный вариант – сломанная формочка, брошенная кем-то за ненадобностью на дороге. Устав от холостых выстрелов, я начинаю подмечать, какие игрушки, принадлежащие другим детям, вызывают у него интерес, и делаю однозначный вывод: машина для катания верхом.

Надо сказать, что по характеру Илья был вещью в себе и оставался равнодушен к детскому обществу. В то время как сверстники дружно ссорились из-за пластмассового трактора и с энтузиазмом лупили друг друга ведерками по голове, Илья на расстоянии собирал упавшие веточки и бродил с ними в руках. Это меня настораживало и заставляло хвататься за психологические книжки, однако любые попытки пойти на сближение с димами и ксюшами увенчивались провалом. Пока однажды некий Миша не въехал на площадку, сидя на роскошном автомобиле небесно-голубой и коралловой расцветки и надменно перебирая ногами по земле. Секундой спустя я впервые увидела, как мой ребенок ворвался в общество других детей и начал оспаривать у них право оседлать машину. Затем он вместе со всеми топтался вокруг лимузина и в полном восторге приподнимал сиденье (под ним, оказывается, было пустое место). А когда Миша горделиво покатил обратно, Илья, ходивший еще неуверенно, так отчаянно топал вперед, протягивая за машиной руку, а второй изо всех сил держась за мою, что я до глубины души прониклась его бедой. И решила оказать все зависящее от меня содействие.

Я была уверена, что покупкой машины убью двух зайцев: доставлю Илье несказанное удовольствие и введу его в детский круг – ведь стоило шедевру автомобилестроения появиться на площадке, как Илья оказывался в тесном контакте со сверстниками. Я задала Мишиной маме два вопроса: «Где?» и «Сколько?» Первый ответ был стандартным – детская ярмарка, а вот второй заставил меня пошатнуться. Это была месячная зарплата участкового детского врача. Конечно, бюджетники получают мало, но это не будет веским аргументом, когда я заведу разговор с Антоном.

Деньги! Сумма, принадлежащая в нашем доме лично мне, лежала во внутреннем кармане моего чемодана и должна была покрыть расходы на бегство от Москвы до Пятигорска, в случае если семейное счастье накроет меня с головой. А за всеми насущными благами, будь то покупка сосисок или клизмы, я обращалась к Антону. Точнее, к его родителям, высылавшим ежемесячные дотации. Но тем не менее мое общение с австрийскими деньгами шло через их сына, подобно тому как общение человека с Богом происходит через священника. Антон не был строгим пастырем и не прятал от меня деньги в туалетном бачке, но наших редких разногласий по финансовому вопросу мне вполне хватало для того, чтобы почувствовать, как сильно застревает в горле чужой кусок…