Евгения Кайдалова - Ребенок

Вторая была классической девочкой из общежития, которой очень хочется жить в Москве. Она начала с того, что напросилась ко мне в гости, всю ночь работала, как гимнастка на олимпиаде, а утром затеяла генеральную уборку, ласково сетуя на то, что в доме не хватает женской руки. Я соглашался, лежа в постели; мне было смешно, с каким усердием она пытается завоевать золотую медаль. Ведь жюри в моем лице было пристрастно и давно уже отдало первое место другой. Я вдруг подумал о том, что Инка никогда и ничего у меня не просила; все, что я для нее сделал, я сделал исключительно по собственной инициативе. Тут это милое создание, воркуя, принесло мне кофе в постель и посмотрело на меня, как собачка, подающая хозяину тапок. Мне стало тошно.

Через пару месяцев и вовсе началось дерьмо в виде расспросов о том, «как я вижу наше будущее». Пришлось сказать, что у меня близорукость, и мы благополучно разбежались.

Об Инке не было ни слуху ни духу. Мало-помалу я свыкся с тем, что живу без нее, но смириться с этим не мог. Я, конечно, и не думал «уходить в монастырь» – по-прежнему заигрывал с девчонками и отрывался на дискотеках, но делал это так, как если бы мне ампутировали руку или ногу и я мучительно пытаюсь приспособиться орудовать культей. Ближе к Новому году, когда я понял, что мне придется праздновать его без Инки, тоска по-настоящему взяла за горло. Я решил сделать безумную вещь: узнать ее пятигорский адрес и приехать к ней в гости без приглашения. Не выгонит же она меня, в конце концов! А там, глядишь, и помиримся… Я обошел всех ее подруг и соседок по общежитию, но адреса она никому не оставляла. Никто вообще не понимал, куда она вдруг делась, ни с кем не попрощавшись, и все об этом очень жалели. Инка умела как-то так удивительно воздействовать на людей, что они к ней сразу привязывались.

Новый год пришлось встречать без нее. Я с гиканьем обливал снег струей шампанского, запускал петарды и лапал однокурсниц, чувствуя себя при этом удивительно хорошим актером: пусть у тебя на душе хоть тайфун с цунами, играть в веселье следует по всем правилам.

В начале января я, как по приговору суда, опять потащился в общагу, хотя вести розыски было уже бессмысленно, и вдруг в коридоре мне попалась Серафима. Мы шли в противоположных направлениях и быстро поздоровались на ходу, но при этом у Серафимы стало такое странное, интригующее выражение лица, что я тут же развернулся, догнал ее и задал свой вопрос. Серафима вздохнула, помолчала и решилась:

– У меня она живет. Родила уже…

Я вылетел на улицу, едва она договорила адрес, и остановился, не решаясь спуститься со ступенек. Что я скажу ей при встрече: «Извини, что задержался»? Я попытался представить себе ее лицо и вдруг увидел, что оно искажено от злобы, а в занесенной кверху руке – банка с подаренными мной гиацинтами, которую она вот-вот вдребезги разнесет об пол. Я медленно сошел вниз и направился к метро. Всю дорогу до турникета я прикидывал разные сценарии нашей возможной встречи и в итоге решил, что при любом из них со мной обойдутся не лучше, чем тогда с цветами. Спустившись на платформу станции «Университет», я сел на поезд, идущий в центр, – это было начало пути ко мне домой, но одновременно и к новому дому Инки. Когда мы проезжали большой прогон между «Университетом» и «Спортивной» и в окнах показалась Москва-река, я вспомнил, как однажды в шутку «раскачивал» здесь вагон, чтобы напугать Инку и заставить ее ко мне прижаться. Вот вам и шутка: наш вагон сошел-таки с рельсов…

Пока я доехал до «Парка культуры», где предстояло совершить пересадку, и передумал тысячу разных вещей, у меня сложилось полное впечатление того, что домой возвращаться нельзя. Не могу же я спокойно выйти из перевернутого вагона и как ни в чем не бывало отправиться к себе обедать, в то время как Инка замурована внутри и в одиночку бьется среди искореженного металла. Да еще и с ребенком на руках… Вот дьявол! Почему же так все получилось? Делая на «Парке культуры» пересадку в Инкину сторону, я чувствовал себя первоклассником, заработавшим на уроке пару, который едет получать от родителей заслуженную трепку. Я как будто и не мечтал увидеть ее, не рвался к ней в Пятигорск… Любимая осталась в прошлом, и встречусь я не с кем иным, как с озлобленным судьей. Да здравствует советский суд – самый гуманный суд в мире! Похоже, мне светит «всей дальнейшей жизнью искупать свою вину». Веселенькая перспектива!

Потом я увидел, как она спит, сидя на ступеньках и подперев спиной коляску. Мне стало ее безумно жалко, но я не мог поступить так, как больше всего хотелось бы: обнять ее, прижать к себе до хруста в костях и на руках внести в квартиру – ведь я был подсудимым. А подсудимый и судья – это два параллельных пространства, они не пересекаются, пока подсудимому не предоставят слово. Так я и промолчал три месяца подряд. А она вошла во вкус и не снимала своей судейской мантии…