Джулиан Барнс - Одна история

Но потом она рассказывает, что перед отъездом вскрылась истинная причина такого дочернего внимания. Она, мисс Брюзга, настаивает, чтобы мать вернулась к мистеру Гордону Маклауду. Который теперь очень раскаивается и в случае возвращения жены обещает вести себя безупречно. Это – со слов Сьюзен со слов дочери.

Чтобы не терять время попусту и не растрачивать эмоции, ты в лоб называешь ее алкоголичкой. Не мямлишь: «У нас, кажется, проблема», «Понимаешь ли ты, чем это может обернуться?», «Вероятно, я мог бы предложить…» – ничего такого. Настает день, когда ты попросту советуешь ей обратиться в организацию «Анонимные алкоголики», даже не выяснив, где находится ближайшее отделение.

– Я к этим святошам не пойду, – упирается она.

Учитывая ее нелюбовь к пасторам и крайнюю неприязнь к миссионерам, такая реакция понятна. Вне сомнения, она считает «Анонимных алкоголиков» очередной кучкой американских миссионеров, которые вмешиваются в систему верований других стран, навязывая сирым и убогим лучезарные представления о чуждом Боге. Ты ее не винишь.

По большому счету тебя хватает лишь на то, чтобы справляться с повседневными кризисами. Порой, заглядывая в будущее, ты видишь один исход, подчиняющийся жуткой логике. И предстает он следующим образом. Пусть даже она пьет нерегулярно. От случая к случаю. Может день-другой не заглядывать в бутылку. Но от пьянства у нее слабеет память. Логика такова: если ослабление памяти пойдет нынешними темпами, то, возможно, настанет момент, когда она забудет и о том, что сама алкоголичка! Возможно ли такое? Это был бы шанс на исцеление. Но одновременно ты думаешь: да ведь с тем же успехом можно сразу электрошоком бабахнуть.

Но вот в чем загвоздка. Положа руку на сердце, ты не считаешь алкоголизм соматическим заболеванием. Бытует и противоположное мнение, но оно тебя не убеждает. Ты по примеру многих (даже тех, с кем не желаешь иметь ничего общего) расцениваешь пристрастие к алкоголю как проблему нравственного порядка. В частности, потому, что так расценивает его сама Сьюзен. В минуты просветления, здравомыслия, рациональности и нежности она наравне с тобой мучается от происходящего и говорит тебе – далеко не впервые, – что ненавидит себя за пьянство, что глубоко стыдится и сознает свою вину, а потому настаивает, чтобы ты ее бросил, так как она «никчемная». Ее заболевание – нравственного порядка, поэтому ни больницы, ни врачи не смогут ее вылечить. Им не под силу исцелить порочную личность, принадлежащую к отработанному поколению. И в который раз она просит тебя ее бросить.

Но ты не можешь бросить Сьюзен. Разве мыслимо лишить ее твоей любви? Если не ты, то кто же будет ее любить? А может, все еще сложнее. Дело же не только в том, что ты ее любишь, а в том, что она стала для тебя пагубным пристрастием. Вот ведь ирония, да?

И однажды у тебя в голове возникает некий образ: образ ваших отношений. Ты стоишь у окна мансарды в доме на Генри-роуд. Каким-то образом Сьюзен выбралась из окна, и ты ее удерживаешь. За запястья, конечно. Но тяжесть ее тела не дает тебе втянуть ее обратно. Ты напрягаешь все силы, чтобы она не утащила тебя за собой. В какой-то момент она раскрывает рот, чтобы закричать, но не издает ни звука. Вместо этого у нее изо рта вываливается челюсть и с пластмассовым стуком ударяется о землю. А вы оба застряли наверху, сцепленные вместе, и не шевельнетесь до твоей полной потери сил – до ее падения.

Это всего лишь метафора – или самый страшный сон; и все же некоторые метафоры застревают в мозгу прочнее, чем воспоминания о реальных событиях.

В голову приходит и другая картина, основанная уже на реальных событиях. Вы снова в Деревне, вдвоем, на вершине своей любви, безмолвно и полностью поглощенные друг другом. На ней надето ситцевое платье с цветочным рисунком, и, зная, что ты на нее смотришь (а ты постоянно на нее смотришь), она бросается на диван с ситцевой цветочной обивкой и говорит: «Смотри, Кейси-Пол, я исчезаю! Это фокус!»

И на какой-то миг ты отчетливо видишь только ее лицо и ноги в чулках.

Теперь она снова показывает фокус с исчезновением. Тело ее здесь, а все, что внутри – сознание, память, душа, – ускользает. Ее память затмевают сумрак и ложь, а связность достигается лишь за счет измышлений. Разум ее колеблется между ошеломленной инертностью и истерическим непостоянством. Но душа показывает фокус с исчезновением, и выдержать это труднее всего. Как будто Сьюзен своими метаниями всколыхнула ту грязь, что таится на дне у всех и каждого. Из-за этого на поверхность поднимаются безадресный гнев и страх, отчаяние и грубость, эгоизм и недоверие. Торжественно заявляя тебе, что, по ее твердому убеждению, ты поступаешь с ней не просто мерзко, но преступно, она сама этому верит. В ней не остается и следа нежности, смешливости, доверительности – того, что определяло характер женщины, которую ты полюбил.