Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Я солидно развернул учебник истории, намереваясь поговорить с девочкой о Гуситских войнах (ее задание на тот день), а заодно и себя проверить (и свое мальчишеское пристрастие к Яну Гусу, — кажется, это он завещал натянуть после смерти свою кожу на барабан, чтобы и после смерти устрашать врагов, — я тогда еще уважал унтер-офицерские добродетели; или то был Ян Жижка? Два, Роберт, два). Я раскрыл учебник. Сразу же мне бросилась в глаза отчеркнутая по полю фраза: «Они молчали. Мими никогда не разговаривала, предаваясь любви: что значили слова в сравнении с выразительным языком ее тела?» Внизу — туда, через всю страницу, вела залихватская жирная стрела — ее старательным детским почерком было приписано: «Молодец. Так и надо». И подпись: Катарина.

Моя правая бровь вопросительно поползла вверх (здесь герою полагалось бы снять очки или, по крайней мере, хотя бы сдвинуть их на лоб, но он их, в полном соответствии со своим именем, не носил).

— Что-то это не слишком похоже на Гуситские войны, э, девочка? — сказал я, не сняв и не сдвинув очки (вместо этого я снял с книги обложку).

Я снял с книги бумагу и прочитал: «Алан Силлитоу. Ключ от двери». Подходящее чтение для ученицы шестого класса, ничего не скажешь. Старательная девочка, чистюля. Мы им покажем.

Я тут же разобрал все обложки ее математик (мать-и-мачех, сказала бы Катька), физик, русских и иностранных языков и обнаружил целый склад подобной же литературы. Хорошо, но куда она подевала учебники? Я спросил у нее об этом. Она невозмутимо засвистала, но по всему было видно — нервничала: так же, как мать, заболтала тапочкой и повела плечом — и как она мне напомнила тогда Алису! Под подушкой и матрацем я нашел еще у нее два романа Золя, облечься которым в приличную тогу наук помешала разве что только их несусветная толщина. Учебники она выбросила.

Я дал ей затрещину и удалился. Она прыснула и, совсем как Алиса, показала мне язык. Этим и закончился мой выдающийся вклад в мировую педагогику. Книги я конфисковал. Для острастки я положил Дези у дверей и строго приказал ей стеречь преступницу, а сам пока стал придумывать девчонке наказание. Зачем — и сам не знаю: в общем, я не знал, что с этой невозможной девчонкой делать и как с ней быть дальше. Пока же решил пойти и выпить пива, охладиться. Когда я вернулся, то Катька преспокойно прилаживала Дези на хвост бантик, еле сдерживаясь от смеха, закусив губы, — они были в сговоре! Отправив смутившуюся собаку в изгнание, я предложил Катьке самой выбрать наказание.

— Кино и мороженое! Мороженое и кино! — захлопала она радостно в ладоши и запрыгала по комнате, как коза.

Я подумал и согласился. Все-таки это лучше, чем слоняться по квартире без дела и изнывать от скуки.

Все оставшиеся Катькины каникулы мы бродили по городу, грелись на пляже, катались на лодке (Дези была с нами и чуть не перевернула однажды лодку, потом виновато сидела на корме со спасательным кругом на шее, а Катька от души хохотала), катались на лодке, ели шоколадное мороженое и ходили на вечерние сеансы в кино — наша девочка неожиданно повзрослела. Она вытащила из подвала наш старый мопед — на нем ездила когда-то моя сестра Нинка, — починила его во дворе с мальчишками и гоняла на нем до потери ног.

Скоро ей пришла пора уезжать. Было грустно! Когда мы с Дезикой провожали Катьку на поезд (они с ней сильно подружились), я поговорил с дочерью.

— Ну, ты там учись, Катя.

— Аха.

— Слушай тетку.

— Йес.

— Деда.

— Аха.

— Не балуй.

— А-ха.

— Поменьше читай.

Мы покатились со смеху.

— Живи, в общем.

— Ладно.

— Хочешь — пиши, я буду отвечать. Мать-то, сама знаешь, у нас человек занятый.

— О’кей.

— Ну все. Тетка там тебя встретит.

— Не, деда.

— Ну дед. Катя-Катька. Катенька.

Когда поезд тронулся и я, прилично спеша за ним, а в общем мысленно подгоняя его (никогда мне не удается растянуть сожаления расставания вплоть до ухода поезда — но Дези-то не мучилась своей преданностью), я помахал ей свернутой газетой, а она как-то боком, головкой, высунулась вдруг в узкое окошко вагона, суетливо, по-детски, замахала ручкой и со слезами в голосе крикнула мне:

— Я люблю тебя, Роберт!

Она всегда звала меня только по имени, подчеркивая этим, что ни о каких отцовско-дочерних чувствах и речи быть не может. Мать-то она звала куда как уважительней: Алиса Михайловна.