Александр Иванченко - Автопортрет с догом

— Вот как? Какая же это, папа? Что-то мне ничего об этом не известно, — хлопала своими невинными кошачьими глазками Алиса, а полковник лаконично отвечал:

— ТАКАЯ мать.

Алиса плакала и просила простить ее.

Ходила Катька по городку в военных юбках, скроенных теткой из полковничьих отрезов, в ушитых защитного цвета рубашках, в пилотке, в шинели, в сапогах. Заходила проверить порядок в столовой, в казарме, в боксе. Когда ей прискучивало мужское общество, она шла на коммутатор к телефонисткам поиграть в какие-нибудь женские игры: посмотреться в зеркальце, примерить штатскую блузку, чулки, туфельки, подслушать вместе с девчатами какие-нибудь сердечные телефонные излияния сверхсрочника. Но с ними ей быстро прискучивало. Лучше постоять на КПП, посмотреть на проходящих.

— Рядовой Рябченко, — строго спрашивала Катька, — как вы носите пилотку?! На два пальца над правым ухом — не знаете? А звездочка почему не почищена, на гауптвахту захотели? Передайте вашему старшине, что я накладываю на вас взыскание: два наряда вне очереди.

— Есть два наряда вне очереди! — радостно отвечал солдат.

Катька удалялась.

Или — на вечерней поверке:

— Эй, Сорокин! Подтяни ремень, Сорокин! Распустил живот, как директор. Разжалую! — Сорокин получил к 23-му ефрейтора.

Вместе с дедом она прибывала утром в артбатарею на утренний осмотр. Проверяла обувь. Воротнички. Тумбочки. Проверяла со взводными, как вычищено оружие. Интересовалась личными делами. Вечером выходила вместе с батареей на прогулку и горланила с солдатами песни. Ходила с дежурным по части по городку, снимала пробу в столовой. С разводящими проверяла посты. Солдаты шутливо ее прозвали начальником штаба и отдавали ей в городке честь.

Когда Катька встречала кого-нибудь в городе из числа отпущенных в увольнение, то останавливала и требовала показать увольнительную. Делала отметку в увольнительной, если солдат курил на ходу или слишком громко разговаривал — не дай бог выражался, — придирчиво осматривала обувь, одежду. Особенно когда тот с женским полом прогуливался. Чтоб не уронил марки. Катьку в городке слушались — и не только из-за ее деда, «бати», которого они безгранично уважали. Просто им нравилась рыжеволосая озорная девчонка — и они подыгрывали ей.

Когда служивый увольнялся в запас, Катька провожала его до КПП, брала адрес, давала свой, отдавала честь, жала ему руку и просила не забывать их с дедом, писать письма. Солдатик искренно обещал и даже, точно, потом отвечал на одно или два Катькиных письма, но потом все как-то иссякало, засыхало. Гражданская привольная жизнь заверчивала солдата, и он все забывал. Но Катька не обижалась Она понимала.

Был их тихий ткацкий городок в ночи езды от нашего, но Алиса не слишком обременяла себя родительскими заботами: открытку и вафельный тортик ко дню рождения, два-три платьица на лето (которые Катька долго не носила — не любила «цивильного»), резиновые сапожки — к весне, валеночки — к зиме. Потом, когда Катька стала взрослее, то — лифчик к женскому дню и сорочку — к Новому году. Ко дню же Катькиного рождения посылала неизменный вафельный торт. Кроме того, в число материнских забот входили чуть ли не ежевечерние воспитательные, выматывающие мои нервы и бумажник разговоры с Катькой по телефону (по счетам всегда ходил платить я), с цитатами из Руссо, Монтеня и Сухомлинского, и я постепенно, год за годом вслушивался в ее сначала жалобный, какой-то детски испуганный, потом безразлично-уважительный, затем насмешливый, ироничный, глумящийся и, наконец, навсегда циничный голосок ее дочки: она звала (только по телефону) Алису «маменька», а когда она сама, очень редко, к нам звонила по какой-нибудь надобности и к телефону подходил я, так она еще слово «ерс» прибавляла: маменька-с, маменьку-с позовите; так и рос наш ребенок, и в этой быстро и глумливо меняющейся интонации Катькиного голоса только и можно было заметить ее повзросление и неумолимый бег времени — заодно. К тому же мне и некогда было особенно следить за этим: именно на время возмужания Катьки падает время моего бурного увлечения горькой. Так что «Катарина», как ее манерно называла Алиса, преспокойно обходилась без матери и тем более без отца. Теперь она совсем взрослая, наша девочка. Совсем.

Мы редко с ней виделись. Полковник нас к себе в гости не звал, а Катьку к нам не отпускал. Все-таки мы выбирались к ним иногда на праздники. С Алисой полковник обходился как с любимой дочерью в опале, меня же он попросту игнорировал. Помню, как он отрубил мне со всей армейской своей прямотой в первую же нашу встречу, когда узнал, что «даже» в армии я не служил: