Александр Галкин - Болваны

Птицын опять улегся, подложил под щеку локоть, погрустнел.

- Это ты все рисуешь образ Печорина, - поморщившись, сказал он Лунину. - А я в прошлой жизни, если она, конечно, была, был Хлестаковым - болтливым, хвастливым, "без царя в голове", с глазами навыкате... Скорей всего, без гроша в кармане... Подворовывал у ближнего... по мелочам. Пускал пыль в глаза!..

Лунин взял акварель и кисточку, налил воды в банку, тщательно промыл кисточку.

- Ну а жена у меня была? - Птицын не хотел прерывать игру.

- Не одна.

- А дети?

- Не меньше десятка от разных жен... и любовниц... в разных концах света. Ты даже не обо всех знал.

- А от жены?

- Я вижу дочь, - Лунин решил писать портрет Птицына в манере импрессионизма - радостными мазками: такой контраст с его мрачным характером показался ему уместным. - Красивая блондинка... немного полноватая... в красном шелковом платье...

- Странно, но я ее тоже вижу: высокая блондинка... с пышными буклями по плечам. Волосы, кудрявые, ложатся такими мягкими волнами... И миндалевидные глаза с огромными черными ресницами. Голубые глаза.

- Синие, теплые... - поправил Лунин. - От матери, шведки... нет, датчанки. Она умерла во время родов. Ты воспитал дочь... очень ее любил. Ее звали... Жанетта? Нет... Женевьева! Вот как ее звали.

Птицын зашагал по комнате, остановился у книжных полок, схватился за один корешок книги, потом - за другой. Что-то его взволновало.

- Ты мог бы сесть на место... - терпеливо попросил Лунин. - Ты бегаешь, так... на бегу... тебя рисовать трудно.

Птицын сел на диван.

- Чуть-чуть правее, в полупрофиль... Вот хорошо.

- Знаешь, странная идея... - заговорил Птицын. - Мне почему-то представилось: Верстовская - это моя дочь. Когда-то мы поссорились. Никто не пошел на мировую: семейная гордость! Причем это уже повторялось когда-то... еще раньше...в другой жизни... до Франции... Я вспомнил свой сон: будто оба мы тонем, я хочу ее спасти - и не могу. Она протягивает руку ко мне - и захлебывается. И еще одна дурацкая сцена, которая на самом деле была: как-то я ей позвонил, попал на мать. Та говорит: "Лена в больнице". - "Извините", - говорю - и бросил трубку. Потом думаю: "Идиот, почему я не спросил адреса?" Минут двадцать ходил вокруг телефона, но так и не перезвонил. До сих пор мучает совесть.

- Может быть, она не хотела тебя видеть в больнице... - заметил Лунин, заканчивая бороду Птицына.

- Может быть... но вряд ли... Это могло бы все решить. Чёрт его знает!.. А с тобой мы встречались?

- Без сомнения.

- Ты был женщиной?

- Нет, в той жизни я был мужчиной. Евреем. Носил кипу. Жил в каком-то маленьком немецком городе: низенькие дома, узенькие мощеные улицы. Я был каббалистом, пытался отыскать синтез каббалы, христианства и даосизма.

- Зато во время русско-японской войны ты был женщиной, - уверенно заметил Птицын, - моей любовницей, когда я был капитаном второго ранга... Мы встречались на островах. Помнишь?

- Еще бы мне не помнить! Ты попал туда после плена... Я был гейшей, читал тебе хокку Басё и танки Сайгё... Мы вместе восхищались изящными нэцки, я обучал тебя чайной церемонии и искусству любви, а ты поил меня водкой и медовухой и ругался матом.

- Я был матершинником и бабником?

- Еще каким! И еще любил заложить за воротник. Хотя сакэ тебе не нравилось... Так вот, в шестнадцатом веке у меня была типография... Не помнишь, к тому времени книгопечатание уже было изобретено или нет?

- Не помню точно... Наверно, было... Это 1563 или что-то в этом роде...

- Как его... этого... на Бэ... Кто изобрел печатный станок...

- Гутенберг! На Б...

- Вот! Я был учеником Гутенберга. Сначала ему помогал, потом открыл собственную типографию. Да! Ты как раз приехал...

- Чтобы отдать в типографию свою книгу?

- Вероятно.

- Это была книга о моих путешествиях?

- Несомненно. Мы еще с тобой разговорились об астрологии. Ты знал персидскую, халдейскую астрологию, а я был знаком с Птолемеем, Раймондом Луллием - по каббалистическим книгам. Вообще тогда я знал множество языков: латынь, древнегреческий... их в то время все знали... арабский знал. Читал Тору в подлиннике. На арабском - Абу Райхана Беруни... Немецкий был моим родным. Ну, французский... само собой... испанский... Почти вся кабалистическая литература была на испанском...

- Ты был одиноким евреем? Раввином?

- Нет, раввином я не был. А семья у меня была, конечно. Еврейский кагал. Жена - Ревекка... Я ее представляю такой матроной, властной, располневшей... Духовные проблемы ее совершенно не интересовали. Если с Торой она еще могла смириться - все евреи читали Тору и ходили в синагогу, - то уж синтез религий для нее был полным вздором. Она смотрела на меня как на идиота. Дети...